Перейти к содержимому


Фотография

Дивизион открывает огонь. 73-дневная оборона Одессы


  • Авторизуйтесь для ответа в теме
Сообщений в теме: 3

# NETSLOV

NETSLOV

    «Fortunate Son»


  • OFFLINE
  • Администраторы
  • Активность
    5592
  • 6181 сообщений
  • Создал тем: 755
  • 1529 благодарностей

Отправлено 28 May 2013 - 15:38

 

Денненбург А. И.

Дивизион открывает огонь /Предисл. К. И. Деревянко.— Одесса: Маяк, 1986.
Автор воспоминаний, бывший командир 42-го отдельного артиллерийского дивизиона Одесской военно-морской базы, рассказывает об участии воинов-артиллеристов в героической 73-дневной обороне Одессы, о стойкости и мужестве бойцов и командиров, их беспредельной любви к Родине.

Предисловие

Мне доставляет большое удовлетворение представить читателям воспоминания полковника в отставке А. И. Денненбурга «Дивизион открывает огонь» — первую и единственную на сегодняшний день книгу, специально посвященную рассказу о боевых делах, мужестве и стойкости береговых артиллеристов Одесской военно-морской базы в обороне летом — осенью 1941 года. Книга эта не только продолжает повествования известных военачальников о героической 73-дневной обороне Одессы, но и в известной степени восполняет пробел в освещении подвигов рядовых бойцов и младших командиров, о многих из которых до сих пор ничего не было известно, или известно очень мало.

Автор воспоминаний — бывший командир 42-го отдельного берегового артдивизиона, воспитанник Одесской артиллерийской школы, связавший судьбу с флотом,— является большим знатоком и артиллерии, и тактики сухопутных войск. Он стал сущей находкой для всех нас, защитников Одессы. Я знаком с ним еще с 1935 года, когда он в Севастополе командовал 10-й батареей, вооруженной 203-миллиметровыми орудиями. С этой батареей наш эсминец «Дзержинский», на котором я служил артиллеристом, часто проводил совместные стрельбы по морским целям. Вскоре мне довелось посетить эту батарею и понаблюдать действия личного состава на учениях. Я увидел отличную организованность, дисциплину и мастерство воинов и командира батареи. А в начале 1941 года мы встретились в Одессе уже как сослуживцы.

В войну наш флот вступил во всеоружии: с новой техникой, высокой выучкой краснофлотцев и командиров и боевой готовностью. И вскоре береговая артиллерия Одесской военно-морской базы - вступила в бой с врагом. Ее усилия нарастали по мере продвижения противника к Одессе.

Как известно, оборона города проходила в особых условиях: она осуществлялась на изолированном и блокированном врагом с суши приморском плацдарме, удаленном на большое расстояние от наших баз снабжения; единственным путем доставки всего необходимого для жизни и боя оставались морские коммуникации. Все это требовало от защитников Одессы — пехотинцев и моряков, летчиков и артиллеристов — особого напряжения всех своих усилий, особой самоотдачи.

42-й артдивизион открыл огонь по врагу с предельной дальности — 37 километров — и во всю мощь заговорил, когда завязались бон на главном рубеже. Я не представляю себе успешной обороны Одессы без мощного огня крупнокалиберных батарей всех наших артдивизионов, и прежде всего 42-го. Он активно поддерживал сухопутные части, придавая большую устойчивость стрелковым подразделениям 25-й Чапаевской дивизии и частям 2-й кавдивизии в Южном секторе Одесского оборонительного района, временами мы его перенацеливали и в Восточный сектор, в поддержку 421-й стрелковой дивизии.

Дивизион успешно вел контрбатарейную борьбу с вражеской артиллерией, обстреливавшей город и порт с востока и юга, и, как правило, не позволяя противнику безнаказанно наносить прицельные массированные артудары, спасал тем самым жизни и жителей Одессы, и ее защитников.

Выполняя приказы, отдававшиеся командованием Одесской военно-морской базы, 42-й поспевал решать буквально все задачи, тем более что боезапаса у нас было больше, нежели у армейской артиллерии, боеприпасы для которой доставлялись из портов Кавказа. Во многом именно поэтому наша береговая артиллерия и явилась по- своему незаменимой в ходе обороны Одессы.

Командиры дивизий, особенно прославленный комдив Чапаевской генерал-майор И. Е. Петров, часто обращались к командиру базы и ко мне как начальнику штаба базы с просьбами выделить дополнительно не только корабли, но обязательно еще хотя бы одну батарею. А наша береговая имела и шрапнель, и осколочно-фугасные снаряды. Вражеское командование постоянно доносило о больших потерях в живой силе при обстрелах нашей морской артиллерией.

Я хорошо знал в то время не только командира дивизиона А. И. Денненбурга, но и всех его командиров батарей: И. Н. Никитенко, Е. Н. Шкирмана, М. К. Куколева. Это были большие мастера артиллерийского боя, отважные и волевые люди, авторитетные командиры. Я не помню ни одного случая, чтобы командование базы когда-либо выразило свое неодобрение действиями этих батарей. А вот благодарности от армейских командиров шли часто — за успешное отражение атак противника или удачную артподготовку контратак наших войск. Благодарили и портовики, и моряки торгового флота за подавление вражеских батареи: ведь враг обстреливал порт и суда, с которых ежесуточно выгружались боеприпасы — а ну-ка хоть один снаряд, да в трюм... У нас же ни одного такого случая не было. И во многом благодаря нашим береговым артиллеристам. А с того времени, когда по приказу штаба базы на трех высоких зданиях города были установлены теодолитные посты (ими руководил начальник гидрорайона Б. Д. Слободник), и они начали засекать стреляющие вражеские батареи, но их данным наш 42-й артдивизион еще успешнее повел контрбатарейную борьбу.
Я тоже собираю материал по обороне Одессы, пишу об этом и считал, что все или почти все знал о нашем 42-м дивизионе, его бойцах и командирах. Оказалось, нет. У автора нашлось немало нового и интересного. Верю, что читатель примет и полюбит эту книгу. Хорошего и счастливого ей пути!

К. И. ДЕРЕВЯНКО, контр-адмирал в отставке, бывший начальник штаба Одесской военно-морской базы.


Новое назначение

...Шестого января 1941 года в Одесский порт медленно входил рейсовый теплоход Крымско-Кавказской линии. На зимнем причале толпились встречающие, радостно узнавая на борту судна своих родных и друзей. Нас с женой никто не должен был встречать, но и мы стояли на палубе, жадно вглядываясь в берег. Слева вдали виднелся выступающий в море мыс. На него я поглядывал с тревогой и гордостью. С гордостью, оттого что мне доверили такую важную службу, с тревогой — справлюсь ли... С волнением угадывал я в одесской панораме, развернувшейся над портом, знакомые улицы и дома.

Двенадцать лет назад я приехал из Тирасполя в Одессу с путевкой райкома комсомола: «А. Денненбург направляется в Одесскую артиллерийскую школу имени М. В. Фрунзе».
Судьба многих моих ровесников складывалась именно так. Мы, комсомольцы, равнялись по старшим товарищам- партийцам: шли туда, куда нас посылала партия, туда, где каждый из нас был нужен. И мы знали, что должны справиться с любым делом, как бы оно ни было трудно. Для меня и других моих товарищей таким делом на всю жизнь стала защита нашей социалистической Родины.

Учиться в артиллерийской школе, особенно на первых порах, было очень сложно. Не хватало грамотности, знаний точных наук, широты кругозора. Преподаватели артшколы, среди которых было немало специалистов старой армии, тех, кто работал еще в бывшем Сергеевском артиллерийском училище, никаких скидок на нашу слабую общую подготовку не делали, жестко требовали усвоения программных курсов математики, топографии, тактики. К чести комсомольцев-курсантов надо сказать, что мы сразу же верно восприняли эту требовательность. У нас родилась поговорка: «Кто хочет много знать — тот должен мало спать». Спать, действительно, приходилось немного — мы учились, стискивая зубы, мы должны, обязаны были доказать всем— и самим себе в первую очередь — что комсомольцы одолеют все.

Армейская дисциплина, строгость и точность военной жизни давались нам легче. Интересно шла комсомольская работа в артшколе. Годы были нелегкими для страны, с питанием приходилось непросто, мы понимали — для нас отрывают, быть может, последнее. И учились, учились...

В 1932 году — выпускные экзамены. Наши строгие преподаватели волновались, наверное, больше, чем мы сами. Но оказалось, что три года напряженного труда дали свои плоды — подавляющее большинство курсантов показали хорошую подготовку. Мы стали командирами Красной Армии.

Одесская артшкола имени М. В. Фрунзе готовила специалистов для тяжелой артиллерии, нас ожидали направления в корпусные артполки. Я уже знал, что поеду в Киев — об этом ходатайствовали из корпуса, где я проходил практику рядовым бойцом и младшим командиром.

Но неожиданно нас построили и зачитали приказ Реввоенсовета республики о направлении пятнадцати выпускников-коммунистов в береговую артиллерию, в распоряжение Черноморского флота. Начальник школы Шорстков сказал, напутствуя нас:
— Уверен, что из вас выйдут отличные моряки!
Среди этих пятнадцати был и я.

Товарищи по выпуску нам сочувствовали. Все уже знали, где кому придется служить, как-то настроились, подготовились, а тут — полная неожиданность, да еще морская — незнакомая нам — специфика. И батареи к тому же нередко располагались вдали от населенных пунктов.
Военному человеку, однако, места службы не выбирать.

И мы не принимали сочувствия однокурсников— отшучивались, держались уверенно, хотя, конечно, сомнения были — как-то еще все сложится...
А сложилось все отлично. В Севастополе, куда мы прибыли, нас встретили по-товарищески радушно. С каждым долго и обстоятельно беседовал командир Крымского укрепленного района Иван Иванович Грен. Старый, опытный моряк с тремя нашивками на рукавах — одна широкая и две средние, что соответствовало званию вице-адмирала. Мы уже знали, что он из матросов революции, латыш, героически сражавшийся с беляками под Петроградом.
Иван Иванович Грен был из тех революционных моряков, которые росли вместе с нашей страной, вместе с Красным Флотом. Это был умный, образованный, подлинно интеллигентный командир-артиллерист. Не случайно в канун войны он возглавил научно-исследовательский институт ВМФ, а во время обороны Ленинграда командовал группой морской артиллерии Балтфлота, немало сделавшей для отражения натиска фашистских войск.
Забота, понимание, готовность помочь молодым и высокая требовательность наших командиров помогли нам сразу же найти свое место в общем строю моряков-артиллеристов. Нас расписали по частям береговой артиллерии. Я получил назначение в Севастополь, в 6-ю артбригаду морских сил Черного моря на 10-ю батарею. Командовал бригадой комбриг М. Ф. Киселев, волжанин, тоже из матросов. Он был доступен, прост в обращении, но уже вскоре я увидел за внешней его простотой ум, эрудицию, блестящие военные знания. Михаил Филаретович умел отлично проводить разбор стрельб и учений, пользовался большим авторитетом в бригаде, служба под его командованием была отличной практической школой.
Наша 10-я батарея располагалась на правом фланге главной военно-морской базы — в районе реки Кача. Это была мощная тяжелая батарея — калибр пушек составлял 203 миллиметра, то есть восемь дюймов.

Вскоре на встречу с молодыми командирами приехал командующий Черноморским флотом Иван Кузьмич Кожанов. Он покорил нас прекрасным знанием дела, своей откровенной влюбленностью в артиллерию, демократичностью, оптимизмом, спокойствием. Иван Кузьмич вступил в партию большевиков, еще будучи гардемарином военно-морского училища. В 1918 году добровольцем ушел на Восточный фронт, воевал против Колчака. В 1920-м командовал экспедиционной дивизией моряков, громивших белых в Приазовье. За мужество и храбрость был награжден орденом Красного Знамени.

Нам часто потом приходилось встречаться с комфлотом. Он ежегодно инспектировал береговые батареи, присутствовал на стрельбах, проверял боевую подготовку бойцов и командиров. Особую заботу проявлял о молодых командирах, требуя, чтобы они много занимались практически, чтобы им больше доверяли на боевых стрельбах.
Школа Кожанова, Грена, Киселева дала нам, молодежи, очень много. И не только в деле освоения незнакомой техники и материальной части, не только в деле организации службы на морских батареях. Эта школа учила нас работать с людьми, учила партийной принципиальности и товарищеской заботе, скромности и требовательности прежде всего к самому себе. В моей памяти наши первые командиры остались беззаветно преданными делу, смелыми и мужественными, строгими и заботливыми учителями. Они несли в себе лучшие революционные и боевые традиции Красного Флота и щедро передавали их нам, молодым.
Служба шла хорошо. Хорошо — не означает легко. Хорошо — значит интересно, полнокровно, с напряжением всех сил.

Вскоре я был назначен помощником командира, а затем командиром 10-й батареи. Затем учился в Ленинграде на специальных курсах ВМС. Окончив их вернулся на должность начальника штаба первого дивизиона, куда кроме 10-й входили также 30-я и 35-батареи, прославившие себя впоследствии при обороне Севастополя. Через девять лет службы в береговой артиллерии — срок и большой и малый одновременно — я получил назначение командиром дивизиона в Одессу.

И вот теперь я стоял на борту теплохода и смотрел на приближающийся берег. Я, конечно, не мог увидеть отсюда батареи своего дивизиона, их и вблизи-то мог угадать только подготовленный человек. Огневые позиции были оборудованы так, чтобы и с моря, и с суши их не могли обнаружить. Но я смотрел на далекий мыс и знал—там находится мощное и грозное оружие, которым мне теперь управлять, там ждут меня новые друзья по службе.
Мое волнение объяснялось и тем, что предстояло мне командовать не простой, не обыкновенной частью. У сорок второго отдельного дивизиона береговой артиллерии Одесской военно-морской базы Черноморского флота была давняя боевая слава. Старый большевик Григорий Владимирович Матьяшек рассказывал мне, что в 1919 году дивизион базировался в Очакове. Однажды в Днепро-Бугском лимане была обнаружена канонерская >лодка под иностранным флагом. И сразу же начался обстрел Очакова — в городе рвались тяжелые снаряды белогвардейского линкора.

Спустя два дня канонерка появилась снова—и снова белогвардейский линкор начал с моря обстрел города. Стало ясно, что канонерка под иностранным флагом корректирует огонь вражеского линкора, дает ему целеуказания. И тогда командир береговой батареи Я. П. Чернышев при казал открыть огонь по корректировщику. Уже второй залп батареи накрыл канонерку, раздался сильный взрыв, и корабль пошел ко дну. Сразу же прекратился и обстрел Очакова.

За потопление вражеской канонерки весь личный состав батареи получил благодарность, а командир Чернышев — орден Красного Знамени. (Отважный артиллерист майор Яков Петрович Чернышев в годы Великой Отечественной воины участвовал в обороне Севастополя и погиб в бою).

В 1924 году — и об этом тоже хорошо знали морские артиллеристы — одну из батарей дивизиона посетил Феликс Эдмундович Дзержинский, который высоко оценил боевую выучку и морской артиллерийский порядок.

Теперь мне предстояло командовать таким дивизионом. Боевая слава времен гражданской воины и первых лет Советской власти была ныне подкреплена новым оружием — дивизион имел отличные, самые современные отечественные орудия, приборы управления огнем, позволявшие вести эффективную борьбу "с любым морским противником. Выросли и люди — грамотные, обученные, воспитанные партией и комсомолом.

Конечно, тогда, 6 января 1941 года, я не знал, да и не мог знать, что с этими людьми и с этой боевой техникой нам предстоит очень скоро вступить в бой с врагом... Но что мы должны быть готовы к любому испытанию — это я знал уже тогда, как и сотни, тысячи бойцов и командиров.

Прямо из порта я направился в штаб Одесской военно-морской базы. Дежурный проводил меня к ее командиру.

Из-за большого письменного стола навстречу мне поднялся контр-адмирал. За разрезанными стеклами очков энергией и волей светились проницательные глаза. На кителе поблескивали ордена Ленина и Красного Знамени. Я, конечно, знал, что командир базы контр-адмирал Гавриил Васильевич Жуков, бывший матрос, участник гражданской войны, награжден боевыми орденами за подвиги в Испании, где он сражался с фашистами, выполняя свой интернациональный долг. Моряков – «испанцев» знали на флоте, и — хотя говорить об этом было не принято — втайне мы завидовали товарищам, которые уже сражались с фашизмом.
Широкоплечий, с волевым лицом Жуков казался хмурым, но это впечатление исчезало сразу же, как только на его лице появлялась улыбка. Улыбка Жукова была доброй, открытой, она как бы озаряла его лицо.

Предложив мне сесть, командир базы вкратце рассказал о состоянии дивизиона, которым мне предстояло командовать. Говорил он спокойно, точно: было видно, что он хорошо знает положение дел в каждой части базы. Его требования были четки и ясно сформулированы. Дав оценку подготовленности батарей, материальной части, охарактеризовав командиров, Жуков особое внимание обратил на поддержание внутреннего порядка. В его тоне была ощутима флотская нетерпимость к любой, даже самой незначительной, небрежности.
- Что ж, товарищ капитан, быстрее вступайте в должность, наводите порядок, настойчиво учите личный состав. Времени на раскачку у нас нет! — сказал контр-адмирал на прощание. И я понял, что это не обычное напутствие.

Жуков произвел на меня впечатление командира, под началом которого хорошо служить,— разумного, знающего дело, требовательного по службе и внимательного в отношениях. И последние слова его означали, что Жуков знает обстановку, и что обстановка времени на раскачку действительно не оставляет.

Затем я представился начальнику штаба базы капитану 3 ранга К. И. Деревянко и начальнику артиллерии базы полковнику М. Н. Николаеву. Обоих я знал и раньше. С Константином Илларионовичем Деревянко мы в 1935 году проводили совместные стрельбы по морской цели. Он был артиллеристом на эсминце «Дзержинский», а я командовал 10-й батареей в Севастополе. Тогда мы и подружились с Константином Илларионовичем, поразившим меня своей энергией, работоспособностью, настойчивостью. Михаил Николаевич Николаев прежде командовал 1-м севастопольским артиллерийским дивизионом, я был у него начальником штаба. Так что служить предстояло с людьми, которых я уважал, которые — в свою очередь — знали и меня.
Изображение
 
На пороге суровых испытаний
 
Нельзя сказать, чтобы я совсем не был знаком с 42-м отдельным дивизионом. Морские артиллеристы флота хорошо знали друг друга, живо интересовались делами товарищей. Учась в Ленинграде на специальных курсах, я проходил практику в этом дивизионе, нас знакомили с новой материальной частью, приборами, недавно поступившими на вооружение, здесь проводились зачетные стрельбы. И, конечно, я понимал, что новые мои товарищи по службе хорошо знают мой послужной список и будут внимательно присматриваться — какой их новый командир в деле.
 
Я начал принимать дивизион, каждый новый день службы проводил то на батареях, то в штабе, то на командном пункте, то в службах... Хозяйство дивизиона было немаленьким.
Три батареи дивизиона — в каждой по три мощных орудия — располагались на высоком морском берегу Одесского залива от 8-й станции Большого Фонтана и вплоть до поселка Люстдорф. Они обороняли морокой сектор от Днестровского лимана до Григорьевки, практически перекрывая огнем все подходы с моря к Одессе и Одесскому порту. На противоположном берегу Одесского залива такую же задачу решали батареи 44-го дивизиона, наши боевые товарищи. В результате город Одесса, порт и военно-морская база в целом были надежно защищены от любых попыток нападения врага с моря.
 
Каждая из трех батарей дивизиона имела на вооружении дальнобойные орудия значительной дальности и скорострельности — техника полностью отвечала нашей боевой задаче. Батареи были разными.
 
Самым малым калибром дивизиона (малым, конечно, относительно) была 39-я батарея, расположенная в районе 8-й станции Большого Фонтана. Но ее 130-миллиметровые пушки новейшей отечественной конструкции обладали дальностью стрельбы до двадцати шести километров и могли производить восемь выстрелов в минуту. Она имела фугасные и осколочно-фугасные снаряды, дистанционные гранаты большого бризантного действия. Это было грозное современное оружие. Положительным являлся и тот факт, что на батарее стояли такие же пушки, как и на наших новейших эсминцах. И позже — уже в ходе обороны Одессы — батарея нередко получала боеприпасы непосредственно с эскадренных миноносцев, оставшиеся после выполнения ими огневой задачи.
 
Командовал 39-й батареей капитан Евгений Николаевич Шкирман— энергичный, требовательный к себе и подчиненным, знающий командир, жизнерадостный человек. Политрук батареи младший политрук Александр Михайлович Бурунов своим спокойствием и невозмутимостью хорошо дополнял командира. На 39-й установился свой стиль — приказания принимались и исполнялись с задором, даже чуть-чуть щеголевато, но это не было чем-то показным: проверки всякий раз показывали, что бойцы и командиры хорошо знают свое дело и делают его на совесть. Помощник командира батареи старший лейтенант Королев, командир огневого взвода лейтенант А. М. Задорожный, недавно прибывший из запаса командир взвода управления лейтенант Г. И. Дардин — все они полностью отвечали самым высоким требованиям.
 
К слову, должен сказать, что весной 1941 года дивизион был значительно пополнен бойцами и командирами, призванными из запаса. К чести партийной и комсомольской организаций в дивизионе удалось поставить дело так, что «запасники» быстро освоились, и вскоре даже самый наметанный глаз уже не мог отличить их от кадровых военных.
 
39-я батарея находилась на хорошем счету, ее не раз приводил в пример командир базы контр-адмирал Жуков.
 
Более крупной по калибру, но не такой новой была 1-я батарея. Она располагалась на правом фланге дивизиона между поселком Люстдорф и Сухим лиманом на открытой огневой позиции. Шестидюймовые (152-миллиметровые) пушки системы КАНЭ обладали дальностью стрельбы до 15 километров. Они, конечно, не могли поражать удаленную морскую цель, но и достаточно высокая скорострельность (до шести выстрелов в минуту), и большая разрушительная сила сорокапятикилограммовых снарядов делали батарею грозным оружием.
Командовал батареей двадцатипятилетний комсомолец старший лейтенант Михаил Кузьмич Куколев. Он лишь четыре года назад окончил Севастопольское военно-морское училище и был моложе многих своих подчиненных. Но молодого командира любили и уважали за обостренное чувство справедливости, задор, энергию, требовательность. Особым предметом гордости батарейцев 1-й являлось то, что Куколев прекрасно стрелял. Как известно, в армии вообще, а в артиллерии особенно, высоко ценится профессиональное мастерство, и как бы ни был командир душевен и внимателен к подчиненным, умение вести подготовку данных по цели и стрельбу, артиллерийская интуиция, глазомер, мгновенная реакция всегда считались и считаются важными качествами настоящего артиллерийского командира. Вот таким артиллеристом и был Михаил Куколев, не раз доказавший на стрельбах свое дарование. Большая дружба связывала командира батареи с политруком Виктором Ефимовичем Ивановым. Крепкие товарищеские отношения не мешали их взаимной требовательности и шли только на пользу делу. На 1-й батарее тоже был свой стиль, отличавшийся серьезностью, вдумчивостью, сосредоточенностью. Помощник командира батареи Н. В. Гайдученко, командиры взводов А. Н. Вертюлин и И. Н. Кондрин изо дня в день совершенствовали подготовку личного состава.
 
Самой новой и самой крупной батареей дивизиона была 411-я. Ее орудия располагались в центре его позиции — в километре от морского берега в районе дачи Ковалевского. Главный калибр дивизиона — три 180-миллиметровые пушки 411-й батареи — мог внезапным артогнем поразить морскую цель на дистанции в тридцать семь километров. Стокилограммовые снаряды — бронебойные и фугасные — несли гибель любому врагу на дистанции поражения.
 
Таких батарей в Одесской военно-морской базе было две. «Родная сестра» 411-й —412-я батарея—располагалась на северном берегу Одесского залива возле Чебанки. Обе батареи начали строиться в 1933-м и вступили встроит в 1936 году, обеспечив мощное артиллерийское прикрытие морских подступов к Одессе, обе представляли собой последнее слово науки и техники предвоенных лет. Полубашенные батареи, располагаясь на закрытых позициях, имели большое подземное энерготехническое хозяйство.
 
Я уже бывал на 411-й прежде, но теперь, принимая ее под командование, осматривал батарею дотошно и придирчиво, вновь и вновь убеждаясь, что создатели этого мощного оборонного сооружения, казалось, сумели предусмотреть даже самые непредвиденные случаи.
...В зеленом дачном районе Одессы среди других построек, отделенных почти невидимой глазу изгородью, стояли три увитых виноградом домика. Даже многие местные жители считали, что тут расположены дачки или склады какого-то ведомства. Но в момент тревоги домики вмиг распахивали свои дюралюминиевые крыши, и вверх поднимались три длинных и мощных ствола.
 
А под алюминиевыми домиками, маскировочными зонтами, под зеленой травой и кустами, застилавшими землю, глубоко под поверхностью таился целый подземный городок. Именно городок — с железобетонными погребами для снарядов, с рольганговой системой, со своими силовой и насосной станциями, огромной емкостью для воды, с жилыми отсеками казематов, с системами связи и автономного обслуживания. Этот могучий подземный завод был надежно защищен от прямых попаданий снарядов и крупных бомб — даже пятисоткилограммовая авиабомба не могла бы пробить перекрытия артпогребов.
 
Железобетонный командный пункт батареи находился под землёй на самом берегу моря, а с огневой позицией его соединяла длинная — в километр — подземная патерна. Ход шел на глубине от 18 до 20 метров. В нем устроены были кабели связи, освещения, энергоснабжения.
Все это сложнейшее хозяйство работало четко и бесперебойно. Три пушки калибра 180 миллиметров, созданные руками советских инженеров и рабочих, стояли в железобетонных орудийных двориках и вращались электромоторами, обеспечивавшими и горизонтальную и вертикальную наводку. Каждое орудие весило более ста топи.
 
Я уже упоминал о том, что предельная дальность огня достигала 37 километров. Правда, на такое расстояние батарея могла стрелять только усиленными боевыми зарядами, которые приводили к быстрому изнашиванию канала ствола. Имелся боевой заряд для стрельбы на 28 километров, а самым экономичным считался уменьшенный заряд, позволяющий вести огонь на дальности до 16,5 километра.
 
Па батарее для стрельбы по морским целям имелись бронебойные и фугасные снаряды, а потом, когда оказалось, что нам предстоит прежде всего вести борьбу с сухопутным противником, нас снабдили и осколочно-фугасными.
 
Я так подробно рассказываю о 411-й не только потому, что она была главной огневой силой дивизиона, мощным узлом артиллерийской обороны Одессы, но и потому, что создание таких батарей на Черном море — одно из многочисленных свидетельств того, что страна задолго до начала войны готовилась к отражению врага.
 
Одновременно с 411-й батареей создавался и ее жилой городок. Он тоже был образцовым: отличная казарма, столовая, клуб, склады, дома комсостава.
 
Когда я принимал дивизион, 411-й батареей командовал старший лейтенант Бобух. Но он вскоре отправился к новому месту службы, а батарею принял старший лейтенант Иван Николаевич Никитенко. Он был старожилом, отсюда уезжал на курсы, сюда и вернулся, окончив их Никитенко отлично знал людей, материальную часть, оборудование. Контр-адмирал Жуков характеризовал его как волевого и умелого командира, и впоследствии я не раз убеждался в верности этой характеристики. Иван Николаевич был постоянно подтянут, требователен, нетерпим к любому проявлению расхлябанности или небрежности, службу знал и понимал до тонкостей, но вместе с тем любой из батарейцев мог прийти к командиру со своими личными заботами, твердо зная, что его поймут и помогут.
 
Помощник командира батареи старший лейтенант П. П. Ишков был всегда жизнерадостен, полон энергии, новее знали, что он еще и отличный артиллерист, надежный товарищ и серьезный командир. Хорошо работали с бойцами командир огневого взвода лейтенант Жолудев, начальник электромеханической части инженер-лейтенант Мотыльков, а также прибывшие из запаса и быстро освоившиеся на батарее второй помощник командира старший лейтенант Рыбаков и командир взвода управления лейтенант Навроцкий. С их прибытием была завершена комплектация комсостава батареи.
 
Молодому читателю может показаться, что я не очень объективен — все, о ком я теперь вспоминаю, предстают отличными людьми, хорошими командирами. Значит ли это, что у них не было своих недостатков, что в дивизионе все и всегда обстояло отлично? Безусловно, ист. Мы все были живыми, да еще и очень молодыми людьми, и, конечно же, у каждого были черты характера, от которых надо было избавляться. Но с этими людьми мне довелось потом воевать. При всей разности характеров, личных привычек и особенностей они для меня стали не только товарищами по военной службе, не только подчиненными — они стали моими боевыми друзьями. И каждый из Них выполнял свой Долг до конца. Многие навсегда остались там — в сорок первом, в сорок втором и в других военных годах. И в памяти живых. Для тех из нас, кому выпало остаться в живых, павшие друзья стали памятью и совестью всей нашей жизни, а живые боевые друзья — опорой и радостью ее.
 
Фронтовики поймут меня. И пусть постарается понять меня и молодой читатель этой книги. Я пишу о своих товарищах, о людях, которые не однажды, не дважды преодолевали естественный страх смерти, которые под огнем, под бомбежками спокойно и надежно делали свое дело, которые в ответ на приказ, посылавший их, может быть, на смерть, подносили руку к козырьку фуражки или к бескозырке и говорили только одно слово: «Есть!». Я помню их встревоженными и веселыми, спокойными и разгоряченными, помню в минуты отдыха и в трудные часы боя. И у всех нас были общая судьба, общее дело, общая цель — победить ненавистного врага.
 
Вот почему, всматриваясь из нынешнего дня в то удаляющееся от нас время, я вспоминаю главное, что было в людях. Несущественное, мелкое отлетело, как окалина, под тяжким молотом войны, оставив в памяти благородную сталь характеров.
 
Я назвал пока лишь имена командиров, кто возглавлял воинские коллективы. Но каждый из них — от командира батареи до командира взвода — имел свою опору, свой боевой костяк — коммунистов и комсомольцев, младших командиров. В дивизионе была сильная партийная организация (более 120 человек), возглавлял которую смелый, инициативный политрук Иван Егорович Ананьев, секретарь партбюро. Шестьдесят процентов личного состава дивизиона были комсомольцами.
 
Во всех наших подразделениях жило высокое чувство воинского товарищества, поддерживавшее подлинно сознательную дисциплину. Каждый артиллерист знал: не сделать свое дело или сделать его плохо — значит, в первую очередь, подвести своих сослуживцев, переложить на их плечи свой труд. Неуважение товарищей являлось для каждого самым страшным наказанием — может быть, даже более тяжелым, чем любое дисциплинарное взыскание. Младшие командиры—старшины, сержанты, старшие краснофлотцы — свято берегли традиции Красного флота: они умели быть внимательными, заботливыми к своим боевым друзьям, умели сами прийти па помощь, умели воспитывать чувство коллективизма, но и могли строго спросить, как подобает мужчинам и воинам, с лодыря, бездельника, труса.
Боевой костяк дивизиона... Я и сейчас помню лица этих людей, боевых друзей — без различия званий и должностей, тех, на кого мог положиться, как на самого себя. Старшины 1-й батареи Мойсеенко и Бодрый, сержанты и командиры отделений Синицын, Хорошилов, Кесельман, Рязанцев, Чумаченко, Мирза, Горшков, Бернгард, Федотов, Корня, Лозицкий, Ворона, Иваненко... Младшие командиры 411-й — старшины Корчаченко, Москвич, Чистяков, Хреняка, Мацко, Олифанов, Баранов, Грищуков, командиры орудий и отделений Лобода, Белецкий, Злочевский, Мовчан, Зотов, Глянец, Бут, Фильварков, Глейтер, краснофлотцы Шашин, Седых, Бушинский, Свириденко, Пидрушняк, Бойко, Потапов, Мужецкий, Куперубов. Краснофлотцы и младшие командиры с 39-й батареи — старшины Литвинов, Хорсун, Васильев, сержанты Прохоренко, Денисов, Руденко, Чмых, командиры отделений Маршалов, Гореславец, Биденко, Сажнев, Засядько, Сагайдачный, Гришин...
 
Это не простое перечисление фамилий. За каждым именем этим — своя жизнь, своя судьба, своя мечта о счастье, иногда известная всем, иногда потаенная, живущая в самом заветном уголке сердца. Но время, история, общая народная судьба свели нас всех вместе, дали нам одно общее оружие, одну общую цель. И лихую военную годину дивизион — сотни таких разных, таких несхожих меж собою, людей — встретил единым боевым коллективом, братством воинов. Многие из названных и неназванных мною сослуживцев погибли. Другим выпала недолгая послевоенная жизнь. Но все мы навсегда остались боевыми побратимами.
Через много лет после окончания войны — уже находясь в запасе — я встретился с дочерью старшины комендоров первой батареи Бодрого. И она спросила меня: кем был ее отец, как погиб? Обстоятельств гибели старшины Бодрого я не знал — он погиб в другой части уже после нашего ухода из Одессы, но я знал, я видел и помнил, как воевал старшина Бодрый. И с уверенностью ответил: вы можете гордиться своим отцом. Скажите об этом его внукам. Он был героем, он был отважным и мужественным солдатом.
 
Многие из тех, с кем довелось встретить начало войны в 42-м отдельном артиллерийском дивизионе береговой обороны, не дошли до Победы. Но своей жизнью, смертью они приблизили этот день.
 
Зимой и ранней весной 1941 года я не мог, конечно, знать, что выпадет на долю всех нас, но был глубоко удовлетворен тем, что принимаю под команду отличную боевую часть, что военная служба свела меня с таким дружным и крепким боевым коллективом.
 
Работы было много, я допоздна засиживался в штабе — в двухэтажном доме в районе дачи Ковалевского. Рядом размещались начальники служб дивизиона. Немало времени проводил я и на командном пункте, который располагался в трех километрах от штаба на Большефонтанском мысу. КП был зарыт в землю, от осколков и снарядов малого калибра его защищали перекрытие и броневой козырек, позволявший вести наблюдение за морем и управление огнем.
 
Командный пункт был размещен с артиллерийской точки зрения очень удачно. Узкий мыс, глубоко вдающийся в море, позволял наблюдать широкий морской сектор от Днестровского лимана до Григорьевки и управлять огнем, надежно' прикрывающим все подходы к Одессе и порту с моря. Одновременно расположение КЦ на мысу делало его малоуязвимым для вражеского огня — попасть в узкий язык суши с большой дистанции было трудно, а снаряды, падая в море правее и левее мыса, были нам не страшны. Впоследствии — при обороне Одессы — когда противник старался накрыть огнем наш КП, мы на практике убедились в исключительно удачном расположении командного пункта.
 
Хорошо была организована связь: в подземных помещениях КП, где были оборудованы помещения для командира дивизиона и оперативного дежурного, располагались также телефонная станция, рации разного диапазона.
 
Я быстро ощутил и удачное, компактное расположение батарей дивизиона. Они были удалены друг от друга по морскому побережью на три-четыре километра, в центре находился КП дивизиона. Знакомство с батареями и организацией службы убедило меня в том, что дивизион готов к выполнению любой боевой задачи.
 
Но в первые недели я не знал буквально ни минуты отдыха. Это объяснялось еще и тем, что в дивизионе тогда не было начальника штаба и замполита. Когда на должность начштаба прибыл капитан Василий Павлович Терехов, работать стало немного легче. Командный состав управления дивизиона был обновлен почти полностью, это требовало от нас и углубленного изучения положения дел в дивизионе, и повышение собственного уровня подготовки, и — одновременно — организации учебы личного состава.
 
Кроме этого, в зимний период боевой подготовки нам нужно было провести значительные инженерно-строительные работы. Наряду с личным составом дивизиона в них активно участвовала инженерная служба Одесской военно-морской базы (представитель ее — инженер-капитан Р. Б. Каменецкий). За короткий срок мы ввели в строй артезианскую насосную станцию и подземную емкость для воды на 200 кубометров. Прошло менее полугода и оказалось, что эта работа выполнена нами как нельзя кстати. Когда во второй декаде августа фашисты захватили Беляевку и подача воды в Одессу прекратилась, на регулярном снабжении водой батареи дивизиона это не отразилось; более того, мы делились ею с жителями прилегающих районов.
 
Одновременно мы вели ремонт командного пункта 411-й батареи, ремонтировали железобетонные основания на Нефтяном и Карантинном молах в Одесском порту, где предполагалось развертывание противокатерной батареи.
 
В начале июня дивизион принял участие в тактических учениях Черноморского флота. На подведении итогов контрадмирал Г. В. Жуков, отметив умелые действия дивизиона, обратил особое внимание на серьезное осложнение международной обстановки.
 
— На границе по Дунаю,— сказал он в частности,— очень неспокойно... Надо быть в постоянной боеготовности. Особо следует усилить подготовку дивизионов, частей, кораблей к самостоятельным действиям в любой обстановке.
 
Командир Одесской военно-морской базы после окончания учений приказал всем частям оставаться в развернутом положении, продолжать оперативное дежурство на командных пунктах, усиленно вести боевую подготовку. Кроме того, по его приказу части пополнялись боеприпасами, горячим продовольствием, всеми видами довольствия по нормам. Жуков потребовал откорректировать необходимые оперативные документы. В то время пушки нашей 411-й батареи находились в ремонте, который проводили заводские рабочие. Командир ОВМБ распорядился ускорить ремонт матчасти и привести батареи дивизиона в полную готовность.
 
С разбора учений мы с начштаба ушли, возбужденно обсуждая услышанное, решая, как лучше и быстрее выполнить приказ.
 
Возвратившись в дивизион, мы собрали командный и политический состав, секретарей партийных организаций, довели до их сведения указания Жукова, нацелив на повышение бдительности и усиление боевой готовности.
 
Наступили тревожные дни. Ощущалось это по всему — в том числе и по тому, что штаб Одесской военно-морской базы гораздо чаще стал проводить проверки. И мы в свою очередь усилили контроль за несением на батареях оперативного дежурства, вахтенной и караульной службы. Часто объявлялись учебные тревоги, боеготовность номер один.
 
Штаб дивизиона отрабатывал все необходимые документы. Хочу отметить здесь, что начальник штаба капитан Терехов отнесся к этой работе с присущей ему вдумчивостью и тщательностью — мы успели все подготовить к назначенным срокам.
 
21 июня, в субботний вечер, в клубе 411-й батареи шел кинофильм «Чапаев». Я уже раз видел его, но очень любил, и мы с женой решили пойти в кино. Снова на наших глазах косила из пулемета белогвардейские цепи отважная Анка, снова Чапаев вел в атаку своих бойцов, снова плыл он через холодный Урал, и снова каждому из нас хотелось спасти его, подставить плечо...
 
Вечер был теплым, спокойным. После окончания фильма я связался со штабом дивизиона, отдал необходимые распоряжения на завтра и лег пораньше спать, не зная и не предполагая, что проснусь уже в ином— совсем ином времени...
Изображение
 
Подняты по боевой тревоге
 
Через несколько часов в ночь на 22 июня 1941 года меня разбудил телефонный звонок. Докладывал оперативный дежурный дивизиона лейтенант Адамов:
— Товарищ капитан, получен сигнал: боеготовность номер одни. Батареям и управлению дивизиона дана боевая тревога, штабу — экстренный вызов. За вами вышла машина.
Я повесил трубку и посмотрел на часы. Половина третьего. Мгновенно оделся и вышел из дому встречать машину. Только что прошел дождь. Было темно, тепло и сыро. В жилом городке 411-й батареи, где жили семьи комсостава, мелькали фонарики: я понял, что это краснофлотцы-оповестители. В окнах то там то тут вспыхивал свет. Через несколько минут городок уже не спал...
 
За мной подъехала машина, и я отправился на КП дивизиона—на Большефонтанский мыс, где через несколько минут доложил в штаб базы о готовности дивизиона.
Командиры и старшины в штабе были все в сборе, работали радиостанции, трезвонили телефоны связи с батареями. Все три батареи дивизиона уложились в нормативы и ждали дальнейших приказаний. Ждали их на КП и мы.
 
Как я уже говорил, мы привыкли к внезапным и частым учебным тревогам. И все же в этой было что-то отличное от них. И не только потому, что объявили ее в ночь на воскресенье,— в армии нужно быть готовым к бою всегда. Надвигалось какое-то особое предчувствие грозных и серьезных событий. Может быть, так мне кажется уже теперь, как говорится, задним числом? Но нет, и мои однополчане, вспоминая эту ночь, в один голос утверждают, что, не зная ещё ничего конкретно, уже ощущали чрезвычайность происходящего. Так, видимо, все и было.
Помню, с каким удовлетворением наблюдал за своими товарищами. Радовала строгость, четкость, распорядительность командиров. Энергично действовали оперативный дежурный лейтенант Адамов и дежурный по штабу старшина Кислица.
 
Мы были готовы к бою. Теперь достаточно было команды: «Открыть луч!», чтобы мощные прожекторы батарей ударили в море, освещая его на 11 километров. Любая цель в этом радиусе была бы обнаружена и поймана лучами, зафиксирована приборами, с этой минуты каждая из наших трех батарей могла по приказу накрыть огнем и уничтожить врага. Но приказ все не поступал...
 
Наконец штаб базы отозвался. Однако приказ его был неожиданным: «Лучи не открывать. Произвести светомаскировку!»
 
Наступил рассвет, постепенно открывался морской плёс — пустынный, спокойный. А у нас спокойствия не было.
 
Мы находились в полной боевой готовности. Наконец, из штаба Одесской военно-морской базы сообщили нам: немецко-фашистские войска вероломно, без объявления войны, нарушили границы СССР и вторглись на территорию нашей Родины. Штаб сообщил, что отбита попытка фашистских самолетов бомбардировать главную базу Черноморского флота — Севастополь, но нанесены бомбовые удары по многим нашим приграничным городам.
— Ждите правительственного сообщения! — сказали нам.
 
В 12.00 по радио выступил В. М. Молотов. Он говорил о вероломстве гитлеровской Германии, об объявлении мобилизации в европейской части нашей страны, о необходимости сосредоточить все силы на отпор врагу.
 
Итак — война...
 
Всех нас охватили гнев и возмущение. На батареях тут же прошли митинги. Командиры и краснофлотцы, коммунисты и комсомольцы, беспартийные, выступая, клялись не жалеть сил и самой жизни для защиты Советской Родины.
 
Отчетливо помню, как ушла тревога неопределенности, как сменилась она исключительной собранностью, как повзрослели в эти считанные часы молодые командиры и краснофлотцы, как стали вдруг еще более строгими, подтянутыми, как мгновенно исполнялись приказания.
Война пришла на нашу землю, где-то уже сражались и умирали наши товарищи, уничтожая захватчиков, стремясь отразить натиск врага. А нам положено было стоять здесь и ждать своего часа, своего боевого приказа.
 
Наши пушки были накрепко вмонтированы основаниями в железобетон, неотрывны от земли. Мы не могли двинуться на фронт, навстречу врагу. Но и отступать перед ним мы тоже не могли бы. Это сознание наполняло нас и жаждой боя и верой в свое оружие.
Мы знали, что враг силен и опасен. Это показали уже военные действия в Польше, во Франции, в Бельгии, Норвегии... Но мы знали, мы твердо верили, что нас они одолеть не смогут. Многие из наших бойцов и командиров считали, что воина не продлится долго, что Красная Армия быстро разгромит врага. Другие молчали, не вступая в споры. Но все мы твердо верили в нашу победу.
 
У многих командиров и старшин сверхсрочной службы в жилом городке оставались семьи, но в эти часы никто не попросил об отлучке. К слову сказать, выйдя из дому в ночь на 22 июня, я больше уже туда не вернулся. Не было времени. А потом, когда семьи комсостава по приказу командования эвакуировали из Одессы (об этом я еще расскажу), и смысла особого не стало навещать опустевшую квартиру. Моим домом стал КП дивизиона.
 
Первые дни войны для нас были предельно наполнены мероприятиями по переходу на штаты и табели военного времени. Мы тут же привели в действие соответствующие документы — в дивизион поступило пополнение в несколько сот человек. В основном это были одесситы — разные по возрасту и профессиям, но все подтянутые, бодрые, исполненные решимости идти в бой. Все они очень любили Отчизну, свой родной город — Одессу, о которой много рассказывали, и эти рассказы тоже являлись своеобразной формой политработы. Наши краснофлотцы лучше узнавали город, который им предстояло защищать от врага.
Запомнился в первые же дни прибывший из запаса командир отделения 39-й батареи Кравченко. Сорокалетний высокий и красивый человек с густыми черными усами сразу же прочно вписался в боевой коллектив, оказавшись хорошим командиром и воспитателем. Он был тружеником, человеком, который знал и умел многое и как командир показывал все личным примером. У Кравченко учились, его уважали, ему беспрекословно подчинялись. Таких командиров и краснофлотцев, пришедших из запаса, было немало. Они быстро осваивали воинские обязанности и отлично с ними справлялись. Партийная и комсомольская организации дивизиона делали все, чтобы пополнение в кратчайший срок овладело боевым мастерством, усвоило законы воинской службы.
 
Должен сказать, что сознательных нарушений дисциплины практически не было. Кое-кто совершал оплошности по незнанию всех деталей воинских уставов, но для общей моральной атмосферы характерны были высокая дисциплина, собранность, боевой настрой.
В составе дивизиона появились новые подразделения. Мы сформировали четырехорудийную противокатерную батарею калибра 75 миллиметров (6-ю). Ее командиром стал помощник командира 39-й батареи старший лейтенант Королев. Два орудия установили на Карантинном молу вблизи маяка, два других—на Нефтяном молу. Их задачей являлась защита порта и кораблей от нападения катеров противника с моря.
 
Были приняты меры по усилению обороны батарей с суши. Личный состав батарей имел на вооружении карабины, на каждое отделение полагался ручной пулемет, на взвод — станковый, крупнокалиберный и зенитный четырехствольный пулеметы. На 411-й батарее имелся также взвод (два орудия) 45-миллиметровых зенитных пушек. Для обороны с суши предусматривалась круговая оборона батарей с созданием ротных опорных пунктов, а на 411-й батарее — батальонного оборонительного района. Теперь все это использовалось для охраны и обороны батарей.
 
Продолжая нести неустанную вахту по охране морских подступов к Одессе, мы — по приказу штаба военно-морской базы — начали подготовку к возможной стрельбе по наземным целям. На нашем южном участке части Красной Армии удерживали государственную границу по Дунаю и Пруту, отбивая все попытки фашистов форсировать реки и вторгнуться на советскую территорию.
 
Но севернее — судя по сводкам — фашистам это удалось, там шли тяжелые бои. А значит, мы должны были готовиться к любым неожиданностям.
 
Пушки наших батарей вращались на железобетонных основаниях, их можно было развернуть и в направлении на сушу. Вскоре 1-я батарея уже провела учебную стрельбу по наземному противнику. Готовились к таким стрельбам и 411-я, где был закончен монтаж отремонтированных орудий, и 39-я.
 
Совершенствовались инженерно-оборонительные сооружения. В частности, с внешней стороны проволочных заграждений на 1-й и 411-й батареях были установлены противотанковые мины. Все это требовало неустанного труда сотен людей. И, конечно, мы несли постоянное, круглосуточное боевое дежурство.
 
Закончился июнь, прошли первые дни июля. За эти две недели я практически не бывал в Одессе, но и то, что удалось увидеть мельком, свидетельствовало: город перешел на военный ритм жизни. Из весёлого, праздничного, курортного он сразу стал строгим, суровым. Он не утратил жизнерадостности, но обрел подтянутость и военную лаконичность. На улицах Одессы царили дисциплина и порядок.
 
Над городом все чаще стали появляться фашистские самолеты. Пролетали они и над нашими позициями. Несколько раз батареи открывали огонь из зенитных пулеметов и пушек по низко летящим целям.
 
Поступил приказ об эвакуации семей военнослужащих, которая проводилась по железной дороге и морем. Командир базы потребовал эвакуировать семьи в крайне сжатые сроки... Тогда мы не знали еще, что эта разлука — не на месяцы, а на годы, а для кого-то, быть может, навсегда. Ведь многие, очень многие из нас еще думали, что пройдет совсем немного времени и враг будет отброшен с нашей земли, а затем полностью разгромлен. Поэтому, отправляя семьи в тыл, мы говорили своим родным и близким, что увидимся совсем скоро. Прощались наспех — «до скорой, встречи, до скорой победы!», вещей с собой брали немного— лишь самое необходимое на летнее время.
 
Пароходом я отправил из Одессы и свою семью — жену, которая ждала ребенка, и ее одиннадцатилетнюю сестру. Два небольших чемоданчика вещей с ними. Испытал облегчение: все-таки теперь им не угрожают бомбежки...
 
Между тем вести с фронта становились все тревожней. И все чаще и чаще появлялись над городом и портом фашистские самолеты. Теперь они уже не только вели разведку, но и сбрасывали свой смертоносный груз. В самые первые недели войны система оповещения еще не была полностью отработана, не было радиотехнических средств связи и обнаружения самолетов. Налетающие с моря стервятники нередко обнаруживались уже над городом, сигнал «воздушной тревоги» в таких случаях запаздывал, раздаваясь вместе с первыми взрывами бомб, а иногда и после них. Потребовалось время, чтобы наладить эту работу местной противовоздушной обороны.
 
Одной из главных задач наших стала маскировка батарей от наблюдения с воздуха. Мы понимали, что если фашисты сумеют обнаружить наши огневые позиции, то последовательными бомбовыми ударами смогут вывести дивизион из строя еще до начала боев. Поэтому над позициями батарей были натянуты дополнительные маскировочные сети,, мы установили строгий порядок движения личного состава только по ограниченным маршрутам, остальные дорожки и тропинки засыпали травой и шлаком. Эти и другие тщательные маскировочные меры дали результат. Вражеские самолеты-разведчики не увидели батарей дивизиона. И позже, когда развернулись бои под Одессой — сначала на дальних, а потом и на ближних подступах к городу, когда противник начал нести огромные потери от огня наших батарей, фашистские самолеты рыскали днем и ночью, стремясь найти наше расположение, засечь батареи, но так и не смогли сделать это.
 
Не раз и не два они сбрасывали свой смертоносный груз, рассчитывая уничтожить нас, однако всякий раз цель выбиралась ими ошибочно.
 
Как я уже говорил, в первой декаде июля мы стали усиленно готовиться к стрельбе по наземным целям: по пехоте, по танкам, по артиллерии противника. При всех наших возможностях это было делом непростым.
 
Морские орудия сложны и сами по себе. Они — грозное оружие лишь в умелых руках. У нас были хорошо подготовленные специалисты. Но и кадровому, и приписному составу теперь предстояло осваивать совершенно новые принципы ведения огня: ведь стрельба по наземным целям велась совсем иначе, чем по морским, при этом использовались другие приборы, другая техника, даже другие снаряды.
 
Я с благодарностью вспоминал в те дни преподавателей Одесской артиллерийской школы. Все, что они вложили в своих учеников — теоретические знания, навыки огневой службы, топографию, методы стрельбы по наземным целям» использование при этом соответствующих артприборов,— все это не было забыто мною за девять лет службы в морской артиллерии, все жило в памяти и теперь оказалось как нельзя кстати при обучении командиров и бойцов.
На командных пунктах дивизиона и батарей изготовили новые огневые планшеты с нанесением ориентиров, с указанием порядка пристрелянных огней, с их расчетами. Командиры батарей научились пользоваться топографическими картами, приборами для корректировки огня но наземным целям. Мы провели несколько учебных стрельб, и результаты их показали высокую готовность артиллеристов.
 
 




Кто читал эту тему? (Всего : 6) Kanaris: Mr.Twister08: pushkin: Комаринская Яна: Софья: paradip:

Сперва дай людям, потом с них спрашивай.


# NETSLOV

NETSLOV

    «Fortunate Son»

  • Topic Starter

  • OFFLINE
  • Администраторы
  • Активность
    5592
  • 6181 сообщений
  • Создал тем: 755
  • 1529 благодарностей

Отправлено 28 May 2013 - 15:38

Дивизион ждал своего часа. Мы знали, что, если этого потребует обстановка, сможем достойно встретить врага огнем.
 
Во второй половине июля левое крыло Южного фронта по приказу командования начало отход с рубежей по Дунаю и Пруту на линию нижнего Днестра. Это означало, что фронт приближается к нам. Войска Отдельной Приморской армии (командующий — генерал-лейтенант Г. П. Софронов) теперь должны были удерживать старую госграницу на Днестре.
В ночь на 20 июля я получил приказание штаба Одесской военно-морской базы: «Прикрыть артогнем дивизиона переход Дунайской военной флотилии». Рано на рассвете сигнальщики l-й батареи обнаружили группу боевых кораблей, идущих вдоль морского побережья курсом на Одессу. Это шли корабли Дунайской военной флотилии. Ее мониторы и бронекатера уже участвовали в боях, высаживали советских бойцов в десантах на вражеский берег, где они почти месяц удерживали плацдармы в Килия-Веке и на мысе Сату-Ноу. Теперь они по приказу уходили с Дуная... Я объявил дивизиону готовность к открытию огня.
 
У стереотруб и дальномеров застыли командиры батарей. Сигнальщики, дальномерщики, комендоры следили за тусклой рассветной далью моря, чтобы своевременно обнаружить врага, если тот решится ударить по нашим кораблям.
 
Под прикрытием грозных орудий дивизиона Дунайская военная флотилия прошла в северо-западные порты Черноморья.
 
Мы продолжали нести нашу боевую вахту.
 
В эти тревожные дни на КП дивизиона с командиром Одесской военно-морской базы контр-адмиралом Жуковым прибыл высокий темноволосый генерал-лейтенант. Это был командующий Одесским военным округом Никандр Евлампиевич Чибисов. И Жуков, и Чибисов держались спокойно, уверенно. Они внимательно ознакомились с готовностью дивизиона к открытию огня по сухопутному противнику, посмотрели огневые планшеты, схемы реперов (то есть пристрелянных целей), рассчитанных огней. Командующий округом приказал подготовить еще несколько огней, но в целом он остался доволен.
А на следующий день мы услышали близкий гул артиллерийского огня. И поняли, что Жуков и Чибисов приезжали отнюдь не случайно, что дивизион может вступить в бой с минуты на минуту.
 
Мы подготовили три корректировочных поста. Их командиры и краснофлотцы готовы были в любую минуту прибыть в расположение сухопутных частей Красной Армии, чтобы поддерживать их огнем, давая целеуказания батареям дивизиона и корректируя огонь.
Но где находились наши войска, где сражались войска Приморской армии, мы пока точно не знали. Штаб базы не давал нам таких сведений, неизменно повторяя: «Ждите приказаний».
Ситуация тревожила нас не на шутку. Линия фронта продвигалась к Одессе, мы могли в любую минуту получить приказ об открытии огня, а о местоположении наших войск не имели четкого представления. Незнание же обстановки на фронте могло стоить дорого: а что, если части приморцев будут отходить с наседающим противником на плечах. Ведь тогда мы не сможем результативно вести огонь. Поэтому следовало обязательно установить тесный контакт с артиллерийскими начальниками стрелковых соединений, наладить эффективную связь, обменяться кодированными картами, сигналами для вызова огня, разместить наши корректировочные посты на позициях стрелковых частей или организовать корректировочные стрельбы другим способом.
 
А со стороны Днестровского лимана постоянно слышался гул артиллерийской канонады, по ночам видны были сполохи орудийных выстрелов. Кроме того, с западных подступов к городу, из степи, тоже приближался гул стрельбы. Надо было что-то предпринимать. Я связался со штабом базы и, получив разрешение начальника артиллерии полковника Николаева, выехал к передовой, взяв с собой старшего лейтенанта Ишкова — помощника командира 411-й батареи, которого назначил командиром корректировочного поста.
Проехали Дальник, миновали еще одно село, увидели впереди шапки редких снарядных разрывов. Все указывало на близость линии фронта. Встреченные армейские командиры показали нам блиндаж артиллеристов. Мы оказались в штабе артиллерии 25-й стрелковой Чапаевской дивизии. В блиндаже шла напряженная работа над картой, на наше появление никто особого внимания не обратил. Я спросил у одного из сидящих за столом: где найти начальника артиллерии дивизии?
 
— Он на НП, — не отрываясь от карты, ответил майор. — но туда сейчас добираться не советую. Днем фашисты каждый клочок простреливают насквозь.
Вечера дожидаться мы не могли — время у нас было крайне ограничено. И я сообщил майору, что являюсь командиром артиллерийского дивизиона береговых батарей и прибыл для налаживания боевого взаимодействия.
— Что за дивизион? Какие у вас возможности? — по- прежнему не поднимая головы, спросил майор.
 
Я кратко доложил:
— Калибр батарей — 130, 152 и 180 миллиметров, дальность огня от пятнадцати до тридцати семи километров, обеспеченность боезапасом полная. Может стрелять по танкам, артиллерии, живой силе противника.
Майор встал. Он слушал меня с недоверием и одновременно с надеждой. Но вот покрасневшие усталые глаза майора засветились радостью. И словно сбросив с себя усталость, он придвинул по столу карту:
 
— Садитесь, товарищ капитан. Укажите, пожалуйста, секторы обстрела ваших батарей.
Я показал и, со своей стороны, перенес на нашу карту данные об обстановке в полосе дивизии и у ее соседа справа. Мы обменялись также кодовыми обозначениями, данными радиосвязи.
Вести огонь по противнику в тот момент дивизион еще не мог — нашим батареям пока что не хватало дальности огня, но контакт уже был налажен, мы получили свежие данные об обстановке, чапаевцы узнали, что за спиной у них есть мощная сила, готовая прийти им на помощь. Взаимодействие начало налаживаться.
 
В тот же день я доложил полковнику Николаеву о результатах поездки. Полученные данные мы перенесли на огневые планшеты. Теперь, когда нам окончательно стало ясно, что корректировку огня батарей предстоит вести нашим корпостам, мы усилили подготовку наблюдателей, связистов, командиров.
Изображение
 
Первые залпы по врагу
 
5 августа ночью в дивизион позвонил контр-адмирал Жуков: «В 9.00 произвести огневой налет но скоплению вражеских войск в старой крепости Аккермана. Расход — 25 снарядов».
— Задача ясна, — ответил я.
 
Это был наш первый боевой приказ об открытии огня. И я, конечно, волновался.
Понятно было, что стрелять предстоит 411-й батарее, ибо никакая другая не могла бы достать огнем указанную цель. А пушки 411-й могли бить и далее 37 километров...
Я вызвал старшего лейтенанта Никитенко и поставил задачу: подготовить исходные данные для стрельбы по скоплению вражеских войск в районе старой крепости. По готовности доложить азимут и дистанцию стрельбы.
 
Предстояло еще одно важнейшее дело — организовать корректировку огня. На такой дальности без целеуказания, без оперативного внесения поправок стрельба могла оказаться малоэффективной. За оставшееся время мы не успевали и перебросить туда наш корректировочный пост.
 
Первой в голову пришла мысль о самолете-корректировщике. Но таковых Приморская армия не имела. И артиллерийских наблюдательных пунктов на левом берегу Днестровского лимана у нее тоже не было. Как не было там и пристрелянных целей — реперов.
 
Выход подсказали наши разворотливые связисты. Начальник связи дивизиона лейтенант Адамов одному лишь ему известными каналами соединил меня с одним из постов службы наблюдения и связи Одесской военно-морской базы. Такие посты СНИС окаймляли Одессу. Пост, с которым нам удалось соединиться, находился в Овидиополе - на берегу Днестровского лимана, напротив Аккермана. Стар- шина, командир поста, никогда не служил в артиллерии, пришлось объяснить ему задачу максимально популярно. Он должен был засечь и доложить отклонения первых двух наших разрывов от старой крепости по линии север —юг, определив эти отклонения приблизительно в метрах или делениях угломера.
 
Старшина ответил, что задачу понял и будет корректировать огонь.
 
В 8.30 командир 411-й батареи доложил готовность к стрельбе, сообщил азимут и дистанцию. Я тщательно проверил подготовленные на батарее данные. Проверил не потому, что не доверял батарейцам: ведь это была первая стрельба нашего дивизиона по врагу.
Я старался держаться спокойно. Такими же выглядели мои товарищи. Но волновались, конечно, все. Огонь предстояло вести на предельной и даже на запредельной дистанции. Это означало, что стрельба производится усиленными боевыми зарядами, что нагрузка на каналы стволов и все механизмы пушек будет максимальной. Оправдать это можно только метким огнем на поражение врага.
 
И вот 9.00. Старшина СНИС доложил по телефону: «Цель наблюдаю». Я приказал открыть огонь.
 
Одно из орудий 411-й батареи начало пристрелку. Старшина поста после падения первых двух снарядов передал отклонение разрывов. Командир батареи ввел поправку в расчеты и скомандовал: «Огонь!». Двадцать пять тяжелых стокилограммовых снарядов 411-й распороли воздух 11 ударили по врагу... Они ложились в районе старой крепость, а старшина-наблюдатель докладывал: недолет, перелет, есть цель, есть цель...
 
При большой дальности стрельбы большое рассеивание неизбежно, кучности попаданий добиться трудно. Но по голосу старшины мы понимали — артналет удался.
На следующий день штаб базы сообщил нам, что войсковая разведка подтвердила: налет был успешным, живой силе противника нанесен значительный ущерб, выведено из строя и много вражеской техники. Нас поблагодарили за хорошую стрельбу.
 
Передавая батарейцам эту благодарность, я видел на лицах командиров и краснофлотцев откровенную и вполне понятную радость. Мы долго ждали этого дня. Фронтовики знают: на войне ожидание приказа иногда требует куда большего напряжения, куда больших сил, чем исполнение самой сложной боевой задачи. Знать, что твои товарищи сражаются и умирают, давая отпор врагу, знать, что уже совсем недалеко идет бой, и все ждать, ждать — это иногда становилось нестерпимым. Но я был командиром и, подавляя в себе это нетерпение, требовал того же от командиров батарей. А они — от своих подчиненных. И вот это ожидание разрядилось первой стрельбой по врагу.
 
Позже мы узнали, что именно 5 августа 1941 года Ставка Верховного Командования отдала директиву главнокомандующему войсками Юго-Западного направления Маршалу Советского Союза С. М. Буденному: «Одессу не сдавать и оборонять до последней возможности, привлекая к делу Черноморский флот». Этот день стал днем начала героической обороны Одессы, вошедшей в историю Великой Отечественной войны одной из ярких и славных страниц.
 
И мы считаем глубоко символичным, что именно в этот день, первый день обороны, наш дивизион открыл огонь по врагу...
 
А затем снова потянулись дни ожидания, дни нетерпения.
 
Надо сказать, что в первые дни войны сводки о событиях на фронте были очень кратки, трудно было понять — как разворачиваются события. Среди мирных жителей ходило немало самых разноречивых слухов. Затем в сводках стало больше появляться названий городов, наименований направлений.
 
Было ясно, что фашистам удалось использовать фактор внезапности направления, добиться на первых порах военного превосходства. Это рождало много вопросов: почему так получилось, когда и где мы остановим врага?
 
Но никто из краснофлотцев и командиров нашего дивизиона ни на минуту не усомнился в том, что фашисты будут остановлены, что в конечном счете мы сумеем их разгромить.
В первые же недели войны многие наши бойцы подали заявление о приеме в партию, зная, что получат тем самым одно-единственное право: быть первыми на самых опасных заданиях, быть всегда впереди, на линии огня. И вот 8 августа на 1-й батарее комиссар базы полковой комиссар С. И. Дитятковский вместе с председателем партийной комиссии А. М. Дольниковым вручал партийные билеты и кандидатские карточки. Вручение партийных документов проводилось прямо у орудий, на огневых позициях. Командир первого орудия К. П. Синицын, командир отделения электриков И. В. Мирза, принимая партийные документы, поклялись быть верными делу Ленина, делу партии, защищать Родину до последней капли крови.
 
Мы гордились людьми нашего дивизиона. В них жила ярость и готовность к бою, им был присущ тот негромкий, но убежденный патриотизм, который говорит о себе не словом, а делом—дисциплиной, собранностью, внутренней устремленностью исполнить свой долг до конца.
 
По кратким сведениям, полученным нами из штаба базы, войска Приморской армии отходили от Днестра к Одессе. Севернее сильная фашистская группировка прорвала фронт, захватила Первомайск и Вознесенск и, развивая успех, наступала на Николаев, стремясь отрезать приморцев, от основных сил Южного фронта.
 
Командир Одесской военно-морской базы контр-адмирал Жуков приказал нам быть ежеминутно готовыми к открытию огня.
 
А дивизион уже был готов. Мы выбросили вперед три корректировочных поста. Один из них — пост 1-й батареи— оборудовали на безымянной высоте северо-1восточнее Татарки. Постом командовал помощник командира батареи лейтенант Гайдученко. Второй пост — под командованием стар- лейтенанта Ишкова — развернули северо-восточнее Дальника. Это был пост 411-й батареи. Третий—выдвинутый от 39-й батареи — оборудовали на автомашине. Это подвижный пост находился между Хаджибейским и Куяльницким лиманами и имел мощную радиостанцию. Им командовал помощник командира 39-й батареи лейтенант Задорожный. Корпосты 1-й и 411-й батареи, кроме радио, были обеспечены надежной телефонной связью, которую мы еще и продублировали, и теперь они могли управлять огнем не только своих батарей, но и всех трех батарей дивизиона. Основным корпостом дивизиона стал центральный— пост 411-й батареи.
 
Корректировщики, хорошо обеспеченные приборами наблюдения и управления огнем, картами и планшетами, должны были тесно взаимодействовать с командованием стрелковых частей фронта, чтобы мы могли оказывать им эффективную огневую поддержку.
Кроме того, по приказанию штаба базы я направил начальника штаба капитана В. П. Терехова в 25-ю Чапаевскую дивизию для организации постоянного взаимодействия и связи. Вскоре на рассвете мы услышали орудийные залпы на севере. Там находились наши товарищи -береговые батареи 44-го отдельного артиллерийского дивизиона, там стояли 21-я и 412-я батареи капитанов А. Кузнецова и II. Зиновьева. Услышав звуки стрельбы, мы поняли, что враг не только пытается пробиться к Одессе с севера, но и подошел уже на дальность поражающего огня береговой артиллерии базы.
 
Наши же стволы пока еще молчали.
 
14 августа па командный пункт дивизиона прибыл начальник артиллерии базы полковник Николаев.
 
— Прочитайте приказ и распишитесь,— сказал он мне, доставая из внутреннего кармана кителя пакет.
 
Я внимательно прочитал. По приказу командующего Приморской армией генерал-лейтенанта Г. П. Софронова от 13 августа создавались три сектора обороны Одессы: Восточный — от морского берега вплоть до Хаджибейского лимана, Западный — от Хаджибейского лимана до Тираспольского шоссе, и Южный—от Тираспольского шоссе до Днестровского лимана и морского побережья. Командовали секторами соответственно комбриг С. Ф. Монахов, генерал-майор В. Ф. Воробьев и полковник А. С. Захарченко. Наш дивизион включался в состав войск Южного сектора.
 
— Теперь смотрите.— Полковник Николаев достал крупномасштабную топографическую карту.
 
Я не верил своим глазам — так близко подошел к Одессе враг. На карте линия фронта проходила от Аджалыкского лимана через Свердлово, Ильинку, Чеботаревку, Карлово, Беляевку вплоть до Днестровского лимана. Полукольцо осады протянулось от северного морского побережья города до южного. Единственной нашей коммуникацией оставалось море — морской путь к крымским и кавказским берегам. Я поднял глаза на Николаева, и тот, уловив мой немой вопрос, утвердительно кивнул. И я тоже понял его без слов: да, мы в осаде, никаких других способов связи с Большой землей, кроме моря, нет. И мы будем здесь драться, будем стоять насмерть.
 
Николаев все так же спокойно сказал:
— Объясните обстановку командирам, политработникам, краснофлотцам. Получен приказ защищать Одессу. Без приказа — ни шагу назад. Ясно?
— Есть ни шагу назад,— ответил я.
 
На батареях и в штабе дивизиона мы провели открытые партийные собрания. И коммунисты, и комсомольцы, и беспартийные, выступая на них, давали клятву стоять до конца. Здесь, на этих собраниях, многие наши артиллеристы подали заявления о приеме их в партию, в комсомол.
 
Тогда же до личного состава нашего дивизиона, как и других частей и подразделений, были доведены полученные 0 августа в Одессе два приказа. В одном из них командующий Южным фронтом генерал армии И. В. Тюленев объявил благодарность всем защитникам Одессы за проявленные "ми мужество и доблесть. В другой радиограмме Главнокомандующий Юго-Западным направлением маршал С. М. Буденный, указав на происшедшее в последнее время ухудшение обстановки на Южном фронте, вновь потребовал от Военного совета Приморской армии: «Одессу не сдавать, занятые позиции оборонять при любых условиях».
 
Бои под Одессой становились все ожесточеннее. Мы все чаще слышали залпы наших северных батарей. А в ночь на 17 августа с КП дивизиона видны были дальние проблески огня, подобно молнии, в стороне Очакова — там тоже шел бой. И мы знали, что в том районе сражаются наши товарищи—артиллеристы 15-й и 22-й батарей береговой обороны.
На следующий день в Одессу из Николаева на торпедном катере прорвался заместитель наркома Военно-морского флота вице-адмирал Гордей Иванович Левченко. Мы узнали, что в Николаев, стойко сражавшийся несколько суток против превосходящих сил врага, ворвались фашисты... Командование военно-морской базы делало все для мобилизации сил флота на защиту города. В первые же дин обороны в Одессе из моряков базы, из состава ее частей и служб был сформирован Первый морской полк, брошенный в Восточный сектор на отражение фашистских атак, а затем Второй.
 
Примером мужества, выдержки и деловитости являлся для нас тогда контр-адмирал Гавриил Васильевич Жуков. Мне довелось довольно часто встречаться с ним в те дни. Он постоянно оставался спокойным, распорядительным, требовательным, не терпел и не допускал никакой неразберихи и суеты. И все это передавалось подчиненным, настраивая действовать решительно и энергично.
 
Вечером 19 августа нам стало известно, что организован Одесский оборонительный район (OOP), и Ставка Верховного Главнокомандования назначила его командующим контр-адмирала Жукова. Мы были и удивлены тем, что командование обороной Одессы на суше доверено моряку, и обрадованы назначением Жукова.
 
Не всякий человек может представить себе могучую силу веры в командира. Это чувство знакомо воинам, прошедшим сквозь тяжелые бои.
 
Мы верили Жукову. Мы хорошо знали своего командира базы. Он был матросом гражданской войны, сражался под командованием Сергея Мироновича Кирова. Затем упорно и много учился—окончил военно-морское училище, потом академию, получил прекрасную военно-теоретическую подготовку. Этот высокий профессионализм сочетался с отличным знанием людей, большим опытом боев. За участие в борьбе испанских республиканцев против фашизма его наградили орденом Ленина и Красного Знамени.
 
Гавриил Васильевич Жуков пользовался большим авторитетом у военных моряков. Он умел быть строгим, требовательным, даже жестким, но одновременно очень простым, доступным, хорошо понимал - людей, был расположен к ним, умел слушать, считаться с их мнением. Вместе с тем Жуков мог и убедить в своей правоте, когда он был уверен в правильности своих действий. Его слово было твердым, решения — непреклонными.
 
Жукова уважали и любили. Ведь давно известно: любят не тех, кто заигрывает, не тех, кто хочет снискать себе дешевую популярность, а тех, кто делает общее дело, не щадя своих сил, не щадя своего сердца и требуя такого же отношения от других. Именно поэтому известие о назначении Гавриила Васильевича Жукова командующим OOP все мы восприняли восторженно. Краснофлотцы говорили: «У Жукова характер железный, все будет в порядке!».
В штабе базы тоже произошли изменения. Ее командиром вместо Жукова был назначен контр-адмирал И. Д. Кулишов, исполнявший до этого обязанности командира Николаевской военно-морской базы. Прибыв в Одессу из Николаева, он поразил нас прежде всего своей внешностью. Моложавый, высокий, с испанской бородкой клинышком, Кулишов носил удлиненный бушлат, неизменную черную" пилотку подводника, брюки, заправленные в сапоги, на длинном ремне на боку у него в деревянной кобуре висел маузер.
 
Вскоре новый командир базы побывал у нас в дивизионе, на батареях, и мы увидели, что это опытный, отлично знающий дело отважный морской командир.
 
Одновременно вместо капитана 1 ранга С. И. Иванова, назначенного заместителем начштаба OOP, начальником штаба Одесской военно-морской базы стал упоминавшийся мной здесь капитан 3 ранга К. И. Деревянко (в первой половине 1941 года он уже занимал эту должность).
 
Между тем наш дивизион по-прежнему не мог участвовать в боевых действиях в полную силу— дальности огня хватало только у 411-й батареи, только ее снаряды могли поражать врага на линии фронта и за ней; 39-я и 1-я батареи еще молчали. Но 411-я все решительнее подавала свой голос, присоединяя его к тяжелым басам 412-й и 21-й батарей, изо дня в день громивших врага в Восточном секторе.
 
Полевой артиллерии в Приморской армии было немного—до трехсот стволов на добрых восемьдесят километров фронта обороны: едва по четыре ствола па километр. И это при том, что наши предвоенные полевые уставы считали необходимой втрое-вчетверо большую концентрацию артиллерии. Армейские артиллеристы в этих нелегких условиях делали все, что могли. Рядом с армейцами так же мужественно сражались артиллеристы 40-го подвижного дивизиона Одесской военно-морской базы — пять батарей на механической тяге,— которыми командовал капитан И. Б. Яблонский.
 
Но орудий все-таки не хватало, полки и батальоны приморцев остро нуждались в артиллерийской поддержке.
 
Именно в это время ко мне однажды подошел начальник нашей артмастерской воентехник 2 ранга Михаил Васильевич Волкаш. Он привел, с собой орудийного мастера старшину Лазаренко и старшину Васильева. Петр Иванович Лазаренко по праву считался у нас человеком с золотыми руками и золотой головой. Александр Петрович Васильев был под стать ему — знал и любил технику. Пришли все трое возбужденными и что-то горячо обсуждающими.
 
— Есть идея! — сказал Волкаш.
 
Идея заключалась в том, чтобы создать своими силами подвижную батарею 45-мнллнметровых пушек.
 
Я поначалу было засомневался. Сама по себе идея, конечно, прекрасна, но как осуществить ее в наших условиях? Нужны расчеты, материалы, нужна тонкая и точная работа.
Оказалось, что у мастеров уже все продумано. И продумано очень здорово.
 
На 411-й батарее были три учебных 45-миллиметровых пушечных стволика. Во время учебных стрельб они крепились к большим стволам 180-миллиметровых орудий, которые наводились, но выстрел производился из калибра малого.
 
Вот эти-то стволики и решили использовать орудийные мастера для создания 45-миллиметровой трехорудийной батареи. Они рассчитали, что если ствол посадить на люльку с противооткатным устройством, приспособить колеса, раздвижные станины, щит, то можно будет использовать учебные стволики как обычные полевые пушки. А снарядов для учебных стволов на батарее было много.
 
Ну хорошо, думал я,— если со щитами и станинами особых проблем могло и не возникнуть, ибо их мы изготовим из листовой стали и труб, то откуда взять оси и колеса для малых пушек, я понять не мог. Но оказалось, что у наших изобретателей и на этот вопрос уже готов ответ. Оказалось, что они решили использовать колеса и оси бетономешалок, оставшихся на батарее после окончания строительства. Придумано и сделано было и простейшее прицельное приспособление, позволявшее вести огонь прямой наводкой.
 
Через несколько дней мы увидели эту самодельную батарею. Выкрашенные в защитный цвет пушки выглядели вполне по-боевому. Когда начали испытывать их, оказалось, что фугасным снарядом они стреляют отлично, но при стрельбе бронебойным снарядом (а к нему полагался усиленный заряд) станины из труб гнутся. Поэтому решили вести огонь только фугасными снарядами.
 
Вскоре поступил приказ командира базы передать эту 'Импровизированную батарею в распоряжение Первого морского полка. Командиром ее назначили младшего лейтенанта Б. Н. Левака, старшиной —К. Д. Червонного, командирами орудий М. Ф. Куценко, В. П. Вачина, Н. А. Жмокуна,
Ранним утром орудия и личный состав батареи были отправлены в Первый морской полк полковника Я. И. Осипова, где они в тот же день вступили в бой.
 
Через несколько дней батарея вернулась в дивизион для ремонта и пополнения личным составом. С интересом мы слушали рассказы краснофлотцев об участии их в боях. Наши пушечки оказались эффективным огневым средством— с открытых позиций прямой наводкой они расстреливали наступающую пехоту врага, нанося ей большой урон. Моряки полка, которые сперва посмеивались при виде несуразного сооружения на больших колесах, полюбили батарею, стали звать ее «главным домашним калибром».
 
Еще через некоторое время мы получили приказ подготовить еще одну батарею — для нее нам прислали три учебных стволика с 412-й и лафеты от трофейных 37-миллиметровых вражеских пушек. Уже имея определенный опыт, наша артмастерская быстро справилась с заданием, и вторая батарея тоже убыла в Первый морской полк.
 
Все это происходило одновременно с большими и горячими делами на фронте обороны. 18—19 августа фашисты предприняли попытки прорыва наших позиций в Западном и Южном секторах. Им удалось ворваться в Беляевку. Как потом выяснилось, враг имел почти пятикратный перевес в пехоте и многократный в танках и авиации. С захватом Беляевки сразу же прекратилась подача воды в Одессу. Приказом командующего OOP и в жилых квартирах, и а воинских частях, и на предприятиях ввели жесткий водный режим. Вот тогда-то и заработали наши артезианская скважина и насосная станция, обеспечивавшие водой батареи и помогавшие снабжению местных жителей.
 
20 августа командиром 25-й Чапаевской дивизии и начальником Южного сектора обороны был назначен генерал- майор Иван Ефимович Петров. На следующий день мы вместе с начальником штаба базы капитаном 3 ранга К. И. Деревянко прибыли к нему для организации более эффективного взаимодействия батарей ОВМБ с его войсками.
 
Третья декада августа принесла новые нелегкие испытания защитникам Одессы. Как нам стало известно, фашистский диктатор Румынии генерал Антонеску на 22 августа назначил парад румынских войск в городе. Он прибыл в войска, чтобы лично руководить наступлением своих дивизий и принимать затем их парад.
 
В то время Одессу защищали 25-я Чапаевская и 95-я Молдавская стрелковые дивизии, сформированная в городе 1-я (переименованная затем во 2-ю) кавалерийская дивизия и группа комбрига С. Ф. Монахова, в которую входили Первый морской полк, 26-й пограничный полк, 54-й стрелковый полк 25-й Чапаевской дивизии и несколько батальонов (всего не более 34—35 тысяч человек. А наступали на город 12 пехотных дивизий, 1 танковая и 3 кавалерийских бригады врага, у которого было к тому же многократное преимущество в авиации, артиллерии и танках; общая численность его войск составляла около 120 тысяч человек.
 
Редели наши батальоны и полки: Приморская армия только ранеными теряла около тысячи человек в сутки, Одессу ежедневно бомбили вражеские самолеты, город жил на голодном водном пайке, все снабжение армии и города осуществлялось морем, но город и армия, флот и авиация сражались стойко и яростно. В тяжелейших августовских боях защитники города, в ряды которых влились тысячи одесситов-ополченцев, моряков-добровольцев, сошедших на сушу с кораблей Черноморского флота, нанесли фашистам тяжелые потери, не дали им возможности ворваться в Одессу.
 
В Западном секторе геройски сражался 1-й добровольческий отряд моряков под командованием майора А. С. Потапова, которого, кстати, я знал по службе в Севастополе, когда он был еще лейтенантом. В 4-м добровольческом отряде моряков политруком роты, а затем и комиссаром отряда воевал хорошо знакомый мне Г. А. Карев. Вместе с ним мы служили в Севастополе в 1-м дивизионе береговой артиллерии, где Григорий Карев был вожаком комсомольцев 30-й батареи.
 
В ночь на 22 августа Г. В. Жуков снова позвонил мне и приказал провести еще одни огневой налет на старую крепость Аккермана: поступили сведения, что там скапливаются вражеские войска. Нам был определен расход в 15 снарядов.
 
Весь день перед этим мы вели огонь но окраинам Фрейденталя (ныне Мирное), где противник пытался прорвать нашу оборону. А в пять часов утра 22 августа, используя уже рассчитанные нами прежде и пристрелянные данные, мы открыли огонь на пределе дальности 411-й батареи. И снова над старой крепостью за Днестровским лиманом взметнулись сильные разрывы точно положенных по цели снарядов.
 
Между тем ожесточенные бои в Южном секторе продолжались. По ночам 411-я батарея вела методический обстрел вражеских позиций, изматывая солдат противника. А когда фашистские войска прорвались к селу Петерсталь (ныне Петродолинское), вступили в действие пушки 39-oй батареи. Мощным огневым заслоном они свели на нет все попытки врага пробиться к нашим позициям.
 
Храбро и умело дрались наши братья — морские артиллеристы 44-го дивизиона. 412-я батарея капитана И. В. Зиновьева на коротких дистанциях огня — в 3—4 километра — наносила разящие удары по врагу. Так, например, только после одного из ударов на поле боя осталось четыре танка, свыше четырехсот убитых солдат противника. Враг не прошел.
Фашисты тем не менее, пользуясь огромным превосходством в силах, не оставляли отчаянных попыток прорваться к 412-,й батарее, захватить ее и повернуть ее мощные орудия против Одессы. Последствия всего этого представить было нетрудно...
 
К 25 августа 412-я батарея осталась практически без пехотного прикрытия: морские пехотинцы, защищавшие ее, почти все погибли. Артиллеристы отбивали атаки врага пулеметным огнем, личным оружием, гранатами. Нависла реальная угроза захвата батареи фашистами, ибо резервов, на тот момент уже не было. В этих условиях Военный Совет OOP вынужден был принять решение взорвать 412-ю. В тот же день ее орудия были подорваны, а артиллеристы влились в состав Первого морского полка.
 
Утром следующего дня мне позвонил командир 21-й береговой батареи (единственной теперь на северной оконечности залива) капитан Александр Кузнецов, которого я давно и хорошо знал: мы вместе с ним учились в Одесской артшколе. Он попросил меня поддержать огнем контратаку морского батальона.
 
— У меня снаряды кончаются, — сказал Саша. — Батарея под сильным артиллерийским и минометным огнем. Помоги, если можешь!
— Сделаю все. Кто будет корректировать огонь?
— Я, — ответил Кузнецов...
 
И вскоре 39-я батарея капитана Шкирмана открыла огонь по указанным Кузнецовым целям. Тяжелые снаряды летели над городскими кварталами, туда, где с северо-востока рвались в город фашисты.
 
— Есть прямое попадание. Есть накрытие, — докладывал Кузнецов. — Здорово бьете! Спасибо!
 
Это был последит! мой разговор с Сашей Кузнецовым» моим сослуживцем и боевым другом. 28 августа его батарея расстреляла последние снаряды и ее личный состав был влит в Первый морской полк. 30 августа, когда возникла угроза захвата батареи врагом, 21-ю тяжелую береговую по приказу командования OOP взорвали. А еще через несколько дней, 8 сентября, был ранен пулей в голову и, не приходя в сознание, скончался на руках бойцов командир батальона Первого морполка, бывший командир 21-й батареи капитан А. Кузнецов. Он был похоронен на поле боя.
 
Сейчас мемориальная плита с именем одного из доблестных защитников Одессы находится в городе-герое на Аллее Славы.
 
С 30 августа наш 42-Я отдельный дивизион остался единственной частью тяжелой артиллерии защитников Одессы. Задача его значительно усложнилась. Теперь мы не только поддерживали огнем войска Южного сектора, не только приходили на помощь бойцам Западного сектора, но и все чаше и чаще должны были стрелять через город по врагу, наступающему в Восточном секторе.
 
Вырвавшись почти к самому мысу «Е», фашисты установили недалеко от берега моря батареи, которые начали систематический обстрел города и порта. И хотя враг не мог вести прицельный огонь, но огромный город сам по себе являлся выгодной целью— снаряды падали на улицах и в жилых кварталах, на причалах порта, где выгружались транспорты с боеприпасами, шла эвакуация раненых, гражданского населения.
Именно нашему дивизиону поставили задачу повести эффективную контрбатарейную борьбу — засекать и подавлять огнем вражескую артиллерию, обстреливающую Одессу с северо-востока.
 
Что и говорить, задача была не из легких. Прежде всего потому, что фашистские батареи стреляли с закрытых огневых позиций, а местность в том районе пересеченная, холмистая, орудия противника укрывались за холмами, в лощинах и прямое наблюдение практически не давало результатов. Лишь изредка по ночам удавалось засечь сполохи пушечных выстрелов, но это мало что давало, ибо фашистские батареи часто меняли огневые позиции.
 
Штаб военно-морской базы все же нашел эффективные методы борьбы с батареями врага. На самых высоких зданиях Одессы гидрографическая служба базы организовала теодолитные посты. Три таких поста вели круглосуточное наблюдение за районом действия вражеских батарей. Если батарея открывала огонь, азимут на нее тотчас сообщался с каждого поста на командный пункт нашего дивизиона. Мы наносили азимуты с трех постов на огневой планшет, и точка пересечения трех линий давала нам координаты стреляющей батареи врага. По полученным данным открывали огонь наши орудия. Успешно стреляла по ним 39-я батарея капитана Шкирмана. Если ее мощности недоставало, в дело включалась 411-я батарея капитана Никитенко.
 
Таким образом нам удавалось в короткое время и с небольшим расходом боеприпасов приводить к молчанию батареи фашистов. Конечно, в этом была заслуга не только артиллеристов дивизиона, но и бессменных наблюдателей теодолитных постов, а также командиров, которые разработали и реализовали данный план: начальника штаба базы капитана 3 ранга К. И. Деревянко, начальника гидрографической службы капитан-лейтенанта Б. Д. Слободника, начальника связи Б. А. Баратова.
 
С этого времени батареи дивизиона практически не знали отдыха, стволы пушек постоянно перегревались. С раннего утра начинались атаки врага на фронте обороны, там все чаще и чаще требовалась наша помощь огнем.
 
С не меньшей интенсивностью продолжалась контрбатарейная стрельба. В порт прибывали боевые корабли Черноморского флота для поддержки действий защитников города, транспорты с пополнением и снаряжением, и мы обязаны были обеспечивать безопасность их входа и разгрузки», гася любую попытку артиллерии врага вести прицельный огонь по кораблям.
 
Артиллеристы нашей 39-й батареи быстро обрели сноровку— дальность их огня, возможность кругового обстрела и скорострельность пушек позволяли им несколькими залпами прекращать огонь вражеских батарей. Снарядов 39-я не жалела. И все же полностью вывести из-под обстрела город и порт мы не могли.
 
Артиллерия противника меняла тактику, батареи кочевали с одной позиции на другую: как стало известно, фашисты собрали в районе Фонтанки большое количество артиллерийских частей, и если мы нащупывали одну батарею, в бой вступала другая или третья.
Был момент, когда, обнаглев, фашистские артиллеристы начали выкатывать свои орудия на берег залива и обстреливать корабли в порту...
 
Как-тo вечером в самом конце августа Шкирман доложил, что наблюдает на берегу четырехорудийную фашистскую батарею.
— Разрешите, товарищ капитан? — в голосе его слышалось нетерпение. Я посмотрел в стереотрубу и тоже увидел эти пушки у Дофиновки.
— Разрешаю.
 
Уже с третьего снаряда цель была взята «в вилку». Затем последовали залпы нашей батареи на поражение: восемь секунд — залп.
 
Увидев вспышки выстрелов, фашисты открыли ответный огонь по 39-й батарее. Артиллерийская дуэль на прямой видимости продолжалась всего несколько минут, но каких!
С КП нашего дивизиона мы хорошо видели единоборство батарей. Все, кто находился на КП, — командиры, старшины, краснофлотцы,— затаив дыхание, следили за ходом поединка. Снаряды 39чй батареи рвались часто, кучно и вскоре после нескольких особенно удачных залпов вражеская батарея стала отвечать гораздо реже, потом последовал еще один залп 39-й — и позиции фашистов затянуло дымом. Вражеские орудия замолчали. Быстро стемнело, и наша батарея прекратила огонь.
 
После этого случая противник больше не решался ставить свои пушки на берег для ведения огня прицельной наводкой и вернулся к системе бесприцельного обстрела города и порта.
Таким образом, личному составу нашего дивизиона теперь хватало боевой работы: ведь кроме практически круглосуточной стрельбы, кроме участия в корректировке огня батарей с постов, кроме выделения краснофлотцев и командиров для действий наших «самодеятельных» батарей
в полосе обороны Первого морского полка, нужно было нести караульную и наблюдательную службу, заниматься обслуживанием материальной части.
 
Как уже говорилось, ряды защитников Одессы, отбивших уже не один штурм, постепенно таяли. Маршевые пополнения, прибывающие из Крыма и Кавказа, формирования ополченцев не могли перекрыть ежедневные большие потерн в людях.
 
Контр-адмирал И. Д. Кулишов решил создать при базе подвижной отряд, который мог бы в случае необходимости быть брошенным на участок возможного прорыва обороны. Такой отряд добровольцев возглавил комиссар 411-й батареи старший политрук П. Т. Катков. Он был опытным политработником с высшим военным образованием, серьезным, вдумчивым и очень внимательным к нуждам бойцов. Война вместе с тем показала, что это и человек огромной личной отваги, человек, для которого подвиг — не миг героического порыва, а твердое исполнение своего долга, спокойное и мужественное поведение при любых обстоятельствах — даже перед лицом самой смерти.
 
Главной огневой силой отряда был счетверенный пулемет, установленный на автомашине. Вырываясь на ней непосредственно на поле боя, краснофлотцы открывали разящий огонь по врагу с близкой дистанции. Не раз и не два пользовались моряки этим маневром и отбивали противника, уничтожив около двух вражеских батальонов.
 
Водном из боев миной был поврежден автомобиль. Фашистские цепи пошли на сближение с нашим отрядом, ведя частый огонь. По приказанию Каткова моряки сняли пулеметы с машины и продолжали бой. Когда разрывом мины были разбиты и пулеметы, комиссар бесстрашно повел своих бойцов врукопашную. Фашистская пуля пробила его бушлат с красной звездочкой на рукаве... Весть о гибели комиссара Каткова облетела все батареи мгновенно. Краснофлотцы поклялись отомстить врагу за его смерть, многие просили зачислить их добровольцами в подвижный отряд.
 
Но, конечно же, всех желающих послать на фронт мы не имели возможности.
В самом конце августа фашистам удалось вклиниться в линию обороны 25-й Чапаевской дивизии. Сбить части противника оттуда чапаевцы, несмотря на все усилия, не смогли — слишком уж велик был численный перевес врага. Но и продвинуться дальше они фашистам не позволили, и тут немалой поддержкой бойцам-чапаевцам был огонь наших батарей. Одновременно мы оказывали помощь и Западному сектору, где шли непрерывные тяжелые бои за хутор Важный. А наша 39-я батарея вела огонь по вражеским позициям в районе Дофиновки. Только за четыре дня, с 27 по 31 августа, эта батарея провела 24 стрельбы, израсходовав 470 снарядов. За тот же период 19 раз открывала огонь 411-я батарея, выпустив по врагу 133 тяжелых снаряда.
 
Стрельба велась по целеуказаниям наших корпостов, корпоста военно-морской базы в Восточном секторе, который помогал вести огонь и боевым кораблям, приходившим из Крыма, и нашим артиллеристам; командирами этого корпоста были флагманский артиллерист базы капитан 2 ранга С. В. Филиппов, а также Стариков и Терновский. Помогали нам и армейские артиллеристы. Вообще к концу августа взаимодействие всех частей, защищавших Одессу, и прежде всего артиллерийских, было отлажено очень хорошо.
 
Мощный огонь наших батарей, в значительной мере срывавших вражеский обстрел города, его атаки на сухопутном фронте, конечно же, вызвали нервозность у командования противника. Теперь над нашим районом целыми днями висели фашистские самолеты-разведчики. Фронтовики называли их «рамами», ибо эти самолеты имели двойной фюзеляж, и действительно, при взгляде снизу были похожи на раму. Они как коршуны, высматривающие добычу, целыми днями висели в воздухе, пытаясь засечь наши батареи. Иногда они сбрасывали бомбы, стремясь вызвать на себя огонь зенитных пулеметчиков и по нему определить наше расположение. Мы, конечно, не поддавались на такие нехитрые уловки врага.
 
Командующий OOP контр-адмирал Г. В. Жуков, командир базы контр-адмирал И. Д. Кулишов часто звонили на КП дивизиона. Интенсивность вражеской воздушной разведки обеспокоила их — ведь дивизион оставался главной огневой силой обороны.
— Летают. Конечно же, вас ищут, — сразу определил Жуков. —А если найдут?
Мы знали: даже обнаружив дивизион с воздуха, вражеской авиации не так-то просто было его уничтожить. Но дать себя обнаружить — значило стянуть на себя мощные огневые и воздушные силы противника и тем самым значительно затруднить нашу боевую работу.
— А если найдут? — снова повторил вопрос Жуков.
— Постараемся, чтобы... нашли, — сказал я. — Нам бы только фанеры листов тридцать.
— Фанеры? — переспросил Гавриил Васильевич и тут же, поняв меня, энергично подтвердил: — Найдем фанеру. Для такого дела — обязательно найдем.
Уже на следующий день машина доставила на 411-ю батарею листы фанеры, необходимые для создания двух ложных батарей. Задача перед нами стояла не из простых: гитлеровские воздушные разведчики являлись опытными вояками, на простую хитрость могли и не поддаться. Поэтому мы решили оборудовать ложные позиции вблизи подлинного расположения батарей. Я был уверен, что какую- то засечку наших орудий но пламени выстрелов, по направлениям стрельбы противник уже произвел. Нужно было, чтобы воздушная разведка врага нашла ложные батареи именно там, где она и искала. Кроме того, нужно было, чтобы эти ловушки казались тщательно замаскированными. И наряду с этим, чтобы оставались отдельные демаскирующие признаки...
За одну ночь нами были сооружены две ложные батареи: одна в 700 метрах от 411-и, а другая неподалеку от 1-й батареи. На этих ложных артиллерийских позициях специальные группы краснофлотцев имитировали орудийную стрельбу взрывами и дымовыми шашками. Конечно, когда фашистский воздушный разведчик приблизится, «стрельба» была прекращена.
В этот день «рама» улетела быстрее, чем обычно. Мы ждали: клюнет или нет? И когда увидели вражеские бомбардировщики, подлетевшие к нам, поняли — клюнуло!
 
С какой яростью бомбили фашисты «обнаруженную» наконец-то так досаждавшую им «батарею». И в последующие дни продолжались их налеты—иногда по нескольку раз в сутки. От наших макетов летели щепки, но по ночам мы восстанавливали их, и они опять принимали на себя удары вражеской авиации. Противник же, видимо, полагал, что он нашел наши огневые позиции, вот только полностью уничтожить батареи, заставить их замолчать никак не может. И он снова и снова посылал свою бомбардировочную авиацию.
 
А на настоящих огневых позициях соблюдалась строжайшая маскировочная дисциплина. По команде «воздух» прекращалось всякое движение на батареях, маскировочные сети надежно укрывали от наблюдения врага наши ограждения и окопы.
 
Утром 1 сентября мы вели контрбатарейную стрельбу по району Дофиновки. А днем позвонил начальник штаба артиллерии Приморской армии майор Н. А. Васильев и поставил задачу: рассеять танки и пехоту врага, сосредоточившиеся для наступления на Западный сектор. И дал координаты. Корректировать огонь должен был начальник артиллерии сектора полковник Д. И. Пискунов.
 
Мы уже знали, в чем дело. За время последних ожесточенных боев артиллерия 95-й Молдавской стрелковой дивизии практически исчерпала свой боезапас. Некоторые батареи пришлось даже отвести в тыл из-за отсутствия снарядов. Особенно недоставало снарядов для 76-миллиметровых орудий.
 
В обороне Одессы не раз бывало, что пушки полевой артиллерии оставались на голодном пайке —ведь все снабжение армии шло морем, не всегда боеприпасы поступали регулярно.
Я нанес координаты целей на огневой планшет. Дальность стрельбы позволяла использовать лишь 411-ю батарею капитана Никитенко.
 
И вот ее пушки с разрешения штаба базы открыли огонь по целеуказаниям полковника Пискунова. Вскоре с командного пункта 95-и дивизии начали поступать доклады: снаряды ложатся хорошо, все поле в разрывах и в дыму, противник отходит.
 
И еще не успели остыть стволы орудий, когда от полковника Пискунова пришло сообщение: «Командирам и бойцам 42-го ОАД. Разрывы снарядов сегодняшней стрельбы были в районе пехоты противника. Наши пехота и артиллеристы, которые наблюдали ваш огонь, в восторге. Спасибо за помощь».
 
Мы не раз получали такие сообщения, не разузнавали, что в журнале боевых действий в штабе Одесской военно-морской базы появляются записи: «Начарты дивизий от имени пехоты радируют благодарность артиллеристам за помощь».
 
Что и говорить, подобные высокие оценки, конечно же, радовали нас. Артиллерия — особый род войск. По условиям боевых действий артиллеристы (особенно тяжелых батарей), как правило, не видят своей цели, нередко они не могут даже узнать о результатах стрельбы. Огневые позиции тяжелых батарей находятся зачастую далеко за спиной наших войск, ведущих бои на передовой. А артиллеристам нашего дивизиона страстно хотелось сражаться с фашистами лицом к лицу — вот почему так велики были списки добровольцев в отряд старшего политрука М. Каткова, в наши «самодельные» батареи 45-миллиметровых пушек, вот почему так рвались краснофлотцы на корректировочные посты — это посты находились почти на самой передовой.
 
Но послать всех на передовую мы, конечно, не могли, нашим главным орудием были наши пушки, нашим делом было вести огонь. И когда на батареях узнавали результаты стрельбы и результаты эти оказывались отличными, чувство удовлетворения испытывали не только огневики-комендоры, но и все командиры и бойцы: электрики, механики, связисты, управленцы. Помня об этом, мы немедленно знакомили командиров и бойцов батарей с сообщениями с передовой.
 
Много лет спустя бывший начальник штаба Одесской военно-морской базы контр-адмирал К. И. Деревянко вспоминал: «1 сентября фашисты вновь повели наступление. Пограничники, поддерживаемые кораблями и флотскими батареями, отбили первые атаки, но далее дело начало осложняться, сказалось превосходство врага в силах и средствах. В середине дня мы переключили погранполку на помощь южные береговые батареи под командованием капитана А. И. Денненбурга... Своими мощными фугасными снарядами они нанесли удар по пехоте противника, рвавшейся к мысу. Пограничники беспрерывно контратаковали, и к исходу дня противник был отброшен повсеместно на исходные позиции с большими для него потерями».
К этому времени было уже отлично отлажено боевое взаимодействие всех частей и родов оружия приморцев, в том числе и артиллерии. Мы не только знали по должностям и по именам артиллерийских командиров стрелковых частей, мы узнавали друг друга по голосам, по малейшим оттенкам интонаций могли догадаться, что же происходит на фронте. У стрелковых дивизий была своя артиллерия, кроме того Приморская армия имела в своем составе 265-й полк корпусной артиллерии под командованием майора Н. В. Богданова, славившийся умением вести мощный, слаженный и меткий огонь. Мы научились надежно взаимодействовать со всеми ими.
 
При особо массированных попытках врага прорвать нашу линию обороны, при так называемых «генеральных» штурмах Одессы командование OOP, начальник артиллерии Приморской армии полковник Н. К. Рыжи использовали на угрожаемых направлениях артиллерийские «кулаки», сводя на узком участке огонь многих батарей, нередко — большинства из тех, что были в распоряжении армии и базы флота. Пехоту часто поддерживали и приходящие из Крыма эсминцы, лидеры, крейсеры. Их огонь корректировали как их собственные, высаженные на берег корпосты, так и артиллерийские разведчики корпостов Филиппова. У наших корректировщиков, находившихся в боевых порядках стрелковых частей, возникла крепкая боевая дружба с их бойцами и командирами.
Изображение
 
 

Сперва дай людям, потом с них спрашивай.


# NETSLOV

NETSLOV

    «Fortunate Son»

  • Topic Starter

  • OFFLINE
  • Администраторы
  • Активность
    5592
  • 6181 сообщений
  • Создал тем: 755
  • 1529 благодарностей

Отправлено 28 May 2013 - 15:40

Батареям усилить огонь!

В конце августа командир 25-й Чапаевской дивизии генерал-майор И. Е. Петров перенес свой командный пункт севернее Дальника — на ту же безымянную высоту, где располагался корректировочный пост 411-й батареи под командованием старшего лейтенанта П. П. Ишкова.
Этот корпост был основным для нашего дивизиона — он находился в центре, имел возможность корректировать огонь любой из трех наших батарей, здесь были отлично налажены связь и наблюдение. Основным средством связи корректировщиков с батареями являлся телефон. Радиосвязь служила дублирующим средством, и обычно рация развертывалась на некотором удалении от корпоста, потому что с начала ее работы фашисты нередко пеленговали рацию и начинали обстреливать ее.

Теперь, когда корпост находился в непосредственной близости от КП дивизии чапаевцев, 42-й дивизион стал как бы подручным у Ивана Ефимовича Петрова. Непосредственная живая связь артиллеристов и чапаевцев позволяла использовать огневую мощь дивизиона быстро и эффективно. Это заметно повлияло на устойчивость обороны.

Фашисты, как я уже говорил, имели очень большое превосходство над защитниками Одессы и в живой силе, и в технике. В отражении их атак изо дня в день редели ряды бойцов и командиров: маршевые пополнения, возвращавшиеся на фронт после госпиталей раненые бойцы, «подскребаемые» в службах тыла взводы и роты не могли полностью компенсировать наши потерн. В этих условиях меткий и эффективный артогонь становился огромной силой, позволяющей удерживать под натиском врага тонкую нить обороны.

В конце августа, как уже упоминалось, враг предпринял ожесточенное наступление в Южном секторе. В один из тех августовских дней на наши позиции двинулись колонны противника. Это было что-то вроде знаменитой, запечатленной в фильме «Чапаев», «психической атаки» — фашисты шли строем, впереди вышагивали офицеры, был даже оркестр. Генерал-майор Петров пришел в блиндаж корректировочного поста. Время от времени Иван Ефимович склонялся к стереотрубе, молча наблюдая приближение вражеских колонн. Наконец отдал приказ:
— Начинайте вот с этой.
Первая колонна наступающей пехоты противника подходила к пристрелянному нами ориентиру № 15.
Получив сообщение Ишкова, я скомандовал:
— Цель пятнадцать!
Командиры батарей доложили готовность.
— Один снаряд огонь!
Пристрелочные снаряды упали возле колонны. Ишков засек отклонения разрывов для каждой батареи. При стрельбе одиночными наши корректировщики легко «узнавали» разрывы, различая их по мощности.
Я ввел рассчитанные поправки для каждой батареи и скомандовал:
— Огневой налет три минуты. Огонь!
Сразу же грянули залпы. И с началом первых же разрывов вражеская колонна оказалась в огне и дыму. Дрожала земля.
Когда окончился огневой налет и разошелся дым, первой колонны уже не было. На изрытой огромными воронками земле валялись трупы фашистских солдат...
Иван Ефимович Петров стоял у стереотрубы, наблюдал, не отрываясь, слегка покачивая головой.
— Теперь вторая колонна, — сказал он.
По целеуказаниям Ишкова дивизион перенес огонь на вторую, а затем третью и четвертую наступавшие вражеские колонны: все они уничтожались и рассеивались мощным огнем батарей.

Первая попытка наступления в тот день была сорвана, но вражеское командование, невзирая па большие потери в живой силе, посылало в бой все новые и новые части. Вероятно, потому, что румынские солдаты не хотели идти на бессмысленную смерть, позади их колонн и цепей теперь шли немецкие автоматчики...

По скова и снова вздымалась стена огня и дыма и снова - откатывались вражеские войска. Ни одному солдату противника в этот день не удалось даже приблизиться к нашим окопам.
Ишков рассказывал, что в траншеях чапаевцев бойцы бросали вверх каски, выражая свой восторг стрельбой батарей. Особенно эффективным был фланговый огонь 1-й батареи. Фашисты подняли в воздух свои самолеты, они бомбили ее огневую позицию, стараясь привести к молчанию, но, несмотря на потери, батарея не только не прекратила, но и не ослабила огня.

Генерал-майор И. Е. Петров вечером направил в дивизион телефонограмму: «Вашим огнем очень доволен. Объявляю благодарность всему личному составу Иван Петров». Эти слова мы немедленно передали на батареи.

Спустились сумерки. Окончен очередной труднейший: боевой день. Правда, у артиллеристов еще дел по горло: вычистить стволы орудий, проверить механизмы, восстановить маскировку, подготовить боеприпасы для новых стрельб, привести в порядок разрушенные позиции. Однако только развернули эти работы, как вечером вражеские батареи начали обстрел города и порта. А в порт прибывают корабли с подкреплениями и боеприпасами. Надо защищать их от обстрела, надо подавлять вражеские батареи. И снова звучит команда: «К орудиям!»
Командир 25-й Чапаевской дивизии Иван Ефимович Петров после боевого дня заходил в блиндаж корпоста попить крепкого морского чая, приготовленного гостеприимными артиллеристами. Боевые будни сроднили мужественного, энергичного, не по годам седеющего генерала с молодыми моряками корпоста. Вскоре все на КП дивизии знали, что краткий свой вечерний отдых, который кстати, длился не более получаса, их командир почти всегда проводит «у моряков». Иван Ефимович и за чаем нередко задумывался, и тогда моряки уважительно замолкали — они видели, что генерал работает. Он работал всегда, в том числе и на НП артиллеристов: изучал расположение войск противника, обдумывал те или иные решения.

Очень много времени Петров проводил в частях, па самой передовой, куда бесстрашно подъезжал на подножке своего знаменитого «пикапа». И это не было бравадой — Петров как опытный воин хорошо понимал, когда что необходимо делать, а когда нет. Часто бывая в окопах, беседуя с бойцами и командирами, Иван Ефимович отлично знал настроения красноармейцев, проявлял о них исключительную заботу. Мимо внимания Петрова не проходило ничего из происходившего в полках, батальонах, ротах. И морских артиллеристов он гоже не забывал.

Бывали дни, когда фашистские самолеты по нескольку раз в день группами штурмовали высоту, на которой располагался наш корпост. Зенитного прикрытия у корректировщиков не было, но никто из них не жаловался, считая вражеские воздушные налеты в общем-то нормой на перед- нем крае. И вот по распоряжению Ивана Ефимовича корпосту была придана ЗПУ — зенитно-пулеметная установка, смонтированная на грузовике и вооруженная счетверенными пулеметами «максим». Прислал Петров и шпалы для усиления перекрытия блиндажа корректировщиков.

Все это явилось очень приятным для нас проявлением заботы, удивительной и даже неожиданной в той напряженной обстановке: ведь генералу, командовавшему большим сектором обороны, где шли жестокие бои, приходилось заниматься тысячами гораздо более важных и сложных дел. Но эта забота вообще была и характерной для Ивана Ефимовича чертой внимания к людям, умения помнить о них в любых, самых сложных обстоятельствах, и выражением его благодарности артиллеристам береговых батарей за сноровку, смелость и мастерство.

С особой симпатией относился И. Е. Петров к командиру корпоста старшему лейтенанту Петру Павловичу Ишкову. В критические минуты боев Ишков всегда находился рядом с комдивом, готовый немедленно принять приказ и обрушить на головы фашистов тяжелые снаряды нашего дивизиона. Иван Ефимович не единожды говаривал Ишкову о нас: «Вы у меня на первом месте!».

Похвала любимого командира дорога каждому. Слова Петрова доходили до наших батарей, до каждого краснофлотца, вызывая новый прилив энергии и боевого энтузиазма.
Как-то начальник артиллерии 25чй Чапаевской дивизии подполковник Фрол Фалькович Гроссман обмолвился в разговоре, что 10 сентября у Ивана Ефимовича Петрова день рождения. Слова Гроссмана корректировщики «намотали на ус», и стали втайне готовиться к этой дате, решив устроить комдиву сюрприз и отмстить его день рождения.

Вечером 10 сентября, как обычно, генерал-майор Петров зашел к морякам «попить чаек». Но там его ждал... праздничный стол. Сам стол был сооружен из снарядных ящиков, накрытых белой простыней, а в центре на большом блюде лежал жареный поросенок, приготовленный по всем правилам кулинарии. Жареный поросенок, согласно морской традиции, служил угощением для отважных воинов, победивших в бою, потопивших вражеский корабль. Над столом висел плакат: «Поздравляем прославленного генерал-майора, командира 25-й Чапаевской дивизии Ивана Ефимовича Петрова с днем рождения. Желаем доброго здоровья, многих лет жизни и победы над фашизмом!»

В тот день генералу Петрову исполнялось сорок пять лет. Поросенка но такому случаю подарил нашим морякам председатель колхоза «Незаможник» Аким Львович Лернер. Приготовили поросенка со всем тщанием на камбузе 411-й батареи, консультируясь со «спецами». Потом артразведчики на полуторке повезли его на корпост. По пути машина привлекла внимание фашистских самолетов. От «мессершмиттов» удалось уйти, но долго пережидали в лесополосе вражеский артобстрел. В другое время и с другим грузом разведчики попытались бы прорваться к своему корпосту под огнем противника, но тут они берегли свой необычный подарок, а потому ждали долго и терпеливо.

Наконец все это позади, все доставлено в целости и сохранности...
И вот запыленный, усталый Петров вошел в блиндаж, удивленно оглядел моряков, посмотрел на импровизированный стол, на плакат-поздравление и все понял. Иван Ефимович снял пенсне, протер стекла, снова надел. Видно было, что для генерала такая встреча оказалась полной неожиданностью, и он даже немного растерялся. Иван Ефимович благодарно смотрел на своих молодых боевых товарищей, лотом тихо сказал:
— Спасибо, родные. Век не забуду этот день...
Но такие праздники—даже в короткие полчаса перед вечером — выпадали крайне редко. Время было заполнено до отказа. Фашисты, несмотря на тяжелые потери, снова и снова пытались прорвать оборону. Упорные бои шли по всему ее периметру. Приведу выписку из журнала боевых действий нашего дивизиона лишь за один день в начале сентября. Эти скупые записи не фиксируют результатов нашей стрельбы, в них нет описания событий, только перечисление фактов.

«01.10. 39-я батарея открыла огонь по батареям противника в районе Чебанки.
07.15. 411-я батарея открыла огонь по району Фрейденталь.
08.40. 411-я батарея открыла огонь по району Петерсталь.
10.23. 39-я батарея открыла огонь по скоплению противника в районе Новая Дофиновка.
10.30. 39-я батарея открыла огонь по батарее противника, обстреливающей порт из района Новая Дофиновка.
13.30 1-я и 39-я батареи открыли огонь по фашистам.
17.35. 39-я батарея открыла огонь по скоплению войск противника.
23.57. 39-я батарея открыла огонь по противнику».

Как уже упоминалось, у нас на Одесском плацдарме практически не было танков, не было и бомбардировочной авиации. Бомбардировщики Черноморского флота, прилетавшие с аэродромов Крыма, не могли постоянно оказывать помощь защитникам Одессы — их действия были ограничены во времени. Основной огневой силой обороны являлась артиллерия — армейская, корабельная, зенитная ПВО и береговая. Именно артиллерия — хотя и незначительная по численности — определяла устойчивость нашего фронта.
Вот что писал бывший начальник артиллерии Приморской армии генерал-полковник Н. К. Рыжи: «В боях за Одессу принимала участие артиллерия Приморской армии в количестве 371 орудия и минометов, не считая ротных минометов и 8 боевых машин «РС» («катюши»), а также береговая артиллерия Одесской военно-морской базы в составе пяти стационарных батарей —15 орудий и пяти подвижных батарей — 20 орудий. Кроме того, активную поддержку войскам оказывала артиллерия кораблей Черноморского флота.
Наличные артиллерийские средства, не считая корабельной артиллерии, позволяли при борьбе за главный рубеж обороны создать плотность артиллерии и минометов в 5—6 орудий на километр фронта и по две противотанковые пушки. Иными словами — плотность артиллерии в обороне Одессы была меньше принятой в довоенное время нормы примерно в 3—4 раза, а противотанковой артиллерии — в 5 раз».

Недостаточную насыщенность артиллерией защитники Одессы компенсировали умелым се использованием. Хотя у противника было гораздо больше артстволов и куда больше боеприпасов к ним, хотя перед каждым — даже небольшим — наступлением враг буквально засыпал позиции наших войск авиабомбами, артиллерия обороны успешно сдержи, вала и сокрушала попытки врага прорвать линию фронта, обеспечивала огнем контратаки приморцев, успешно вела контрбатарейную борьбу.

Все это стало возможным прежде всего потому, что начальник артиллерии Приморской армии и его штаб сумели централизовать управление огнем, придать ему гибкость, наладить взаимодействие различных видов артиллерии, могли быстро и эффективно сосредоточивать на узких направлениях огонь различных батарей. Недостаток в орудиях восполнялся и напряженной работой артиллеристов, меткостью их стрельбы. В войсках тогда шутили: «Артиллеристов надо кормить шоколадом». Никто нас, конечно, шоколадом не кормил. Но высокая оценка боевых товарищей нам, артиллеристам, была, конечно, приятна.
Думается, что одна из главных заслуг штаба OOP состояла именно в том, что ему удалось спаять воедино усилия армии, флота, города в их непреклонной решимости отстоять Одессу. Мы все были едины в своих действиях, никто не стремился выделиться, никто не требовал особых условий. Поэтому, хотя и понятны бывают попытки некоторых авторов воспоминаний выделить, особенно подчеркнуть роль и заслуги именно его части, именно его рода войск в обороне Одессы, мне они представляются неверными и ненужными. Успех всегда достигается совместными, соединенными усилиями, боевой дружбой, взаимной помощью, военной взаимовыручкой.

5 сентября поздно вечером мы получили приказ штаба OOP открыть методический огонь по скоплению вражеских войск юго-западнее Аккермана. Для нас этот приказ был исполнен особенного смысла. Ведь первая стрельба дивизиона, первые его залпы в Великой Отечественной войне были сделаны ровно месяц назад и именно по частям врага, накапливавшимся в старой крепости Аккермана. Прошел месяц, а сколько разных событий мы пережили за это время!

Я посмотрел на циферблат. Ноль часов четырнадцать минут. Скоро начинать... Нам предстояло открыть методический огонь, при ведении которого выстрелы производятся с разными интервалами — от пяти до тридцати минут. Обычно методический огонь ведется ночью — его цель не только уничтожить противника, но и изматывать его, ибо ожидание разрыва снаряда всегда изнуряет находящихся под обстрелом.

И вот спустя тринадцать минут 411-я батарея начала стрельбу. И сразу же после первых разрывов над Аккерманом ударили в небо столбы света прожекторов, поднялась беспорядочная зенитная пальба. По докладам армейских наблюдателей, наш обстрел был принят противником за бомбежку с воздуха и его зенитная артиллерия вела частый огонь, стараясь сбить... советские самолеты.

В ту ночь 39-я батарея обстреливала скопления вражеских войск в районе Александровки, Ленинталя, в районе высоты 58. А днем и 39-я и 411-я снова помогали чапаевцам, затем старались подавить огонь вражеских батарей из района Александровки.

На следующий день наш дивизион вел стрельбу вместе с эскадренными миноносцами «Бойкий» и «Способный». В результате в Восточном секторе было подавлено несколько вражеских батареи, обстреливавших Одессу. Время от времени мы переносили огонь по пехоте противника. В этот день при нашей огневой поддержке части 25-й Чапаевской дивизии контратаковали врага и отбили у него Петерсталь и Францфельд (ныне Надлиманское).
7 сентября только одна наша 39-я батарея провела три-надцать стрельб, выпустив по противнику 169 снарядов.

Командование штаба Одесской военно-морской базы подвело итоги деятельности дивизиона за месяц боев и издало приказ от 8 сентября 1941 года. Привожу его полностью.
«Ведя артиллерийский огонь по противнику, батареи 411-я и 39-я 42-го отдельного артиллерийского дивизиона добились хороших результатов, уничтожив батареи и скопления пехоты противника в разных районах фронта, о чем свидетельствуют неоднократные радиограммы с корректировочных постов, начартов дивизии, которые от имени армейских частей просили довести до сведения личного состава 42 ОАД горячую благодарность за отличные результаты артиллерийской поддержки.

Отмечая высокую боевую выучку и воинскую организованность, дисциплину и мужество всего личного состава 411-й, 39-й батарей, штаба 42 ОАД, от лица службы объявляю благодарность. Особо отмечаю образцовую работу:
 

  • Командира 42 ОАД капитана Денненбурга Александра Исааковича;
  • Военкома 42 ОАД старшего политрука Резчикова Петра Ивановича;
  • Командира 411 БС капитана Никитенко Ивана Николаевича;
  • Командира 39 БС капитана Шкирмана Евгения Николаевича;
  • Младшего политрука 39 БС Бурунова Алексея Михайловича;
  • Старшину комендоров 411 БС Корчаченко Василия Павловича;
  • Пулеметчика 411 БС краснофлотца Меленицкого Михаила Васильевича;
  • Пулеметчика 411-БС краснофлотца Абросимова Федора Семеновича;
  • Командира орудия 411 БС младшего сержанта Лободу Бориса Моисеевича;
  • Старшину артэлектриков 411 БС Мацько Николая Давидовича;
  • Младшего сержанта 39 БС Прохоренко Василия Семеновича;
  • Краснофлотца 39 БС Сажнева Николая Стефановича;
  • Орудийного мастера 42 ОАД старшину Лазаренко Петра Ивановича;
  • Орудийного мастера 42 ОАД Бушуева Николая Терентьевича;
  • Радиста 42 ОАД старшину 2 статьи Чекунова Максима Егоровича.


Объявляю благодарность и награждаю их ценными подарками. Поздравляю весь личный состав 42 ОАД с достигнутыми успехами, желаю еще больше повысить эффективность нашего артиллерийского огня по вероломному врагу».

Приказ был подписан командиром Одесской военно-морской базы контр-адмиралом Кулишовым. Вместе с ним подписали приказ военком базы полковой комиссар Дитятковский и начальник штаба базы капитан 3 ранга Деревянко. Надо ли говорить, как обрадовала нас эта оценка нашей боевой работы!

То, что в приказе не была особо отмечена 1-я батарея, объяснялось просто: в то время она реже других открывала огонь, ибо дальность стрельбы ее не таких новых пушек была наименьшей в нашем дивизионе. Но в последующие дни обороны, когда линия фронта придвинулась еще ближе к городу, 1-я батарея активно включилась в поддержку наших войск.

Как я говорил уже, наша боевая работа была лишь частью общего дела защитников Одессы. Мы старались, чем только могли, помогать пехоте, армейским артиллеристам, экипажам бронепоездов и самодельных одесских танков — знаменитых НИ («На испуг»), изготовленных на базе тракторов «НАТИ». Однажды в первой декаде сентября обратились к нам за помощью и летчики. В Одессе базировался лишь один авиационный полк —69-й истребительный, которым командовал майор Л. Л. Шестаков. Я встречался с ним и был, помню, приятно удивлен тогда. На груди у двадцатипятилетнего командира были высокие боевые ордена, а в петлицах две шпалы — майор. Потом уж я узнал, что Шестаков — один из славной когорты советских асов, сражавшихся добровольцами в небе республиканской Испании.
И вот капитан И. Н. Никитенко докладывает мне на КП дивизиона, что в расположение 411-й батареи прибыл майор-летчик, просит поддержать водном деле — подавить вражескую батарею. Я попросил пригласить его к телефону.

— Здравствуйте, товарищ комдив! Майор Шестаков, командир 69-го истребительного полка, приехал к вам за помощью.

Я невольно улыбнулся. Ведь я командовал дивизионом, а обращение «комдив» могло заключать в себе и командира дивизиона, но также и командира дивизии, который обычно бывал гораздо выше по званию. Так что обращение Шестакова было не случайным: майор знал, что он старше меня по званию и не хотел обращаться ко мне «товарищ капитан». Он использовал одну из маленьких хитростей, которые были хорошо известны кадровым командирам.

— Надоела нам здесь одна батарея,— сказал Шестаков. — Нащупала наш аэродром и ведет методический огонь - изматывает нас. Ребята летают с огромными нагрузками, по пять-шесть вылетов в день, а тут ни работать толком, ни отдыхать нам эта батарея не дает. Пробовали мы несколько раз ее бомбить, но пас к ней «мессера» не подпускают...

Конечно же, Шестакову нужно было помочь. Летчики 69-го истребительного полка пользовались у защитников Одессы всеобщей любовью и уважением. У них и было всего-то десятка два самолетов устаревших конструкций: они значительно уступали тогда фашистским и в скорости, и в наборе высоты, и в мощности вооружения. Тем не менее шестаковцы не только летали, не только срывали вражеские попытки прицельно бомбардировать город и порт, они вступали в неравные воздушные бои и сбивали самые новые «мессершмитты», тяжелые «дорнье» и «юнкерсы». Отличаясь смелостью, выдержкой, мастерством, эти молодые соколы буквально совершали чудеса.

Следует сказать, что задачу перед нами майор Шестаков. поставил не из легких. Координаты вражеской батареи — даже приблизительные — показывали такое ее удаление, что без корректировки огня, без точного целеуказания вести огонь было бессмысленно.

Обычно для подавления или уничтожения батарей противника использовался метод переноса огня. Наши орудия пристреливали с большой точностью какой-нибудь ориентир на территории противника, а затем, введя необходимые поправки, резко переносили огонь по батарее. Но на такой дальности метод переноса огня эффективного результата не обещал. А обычная стрельба по площадям с расчетом, что какие-то снаряды заденут и батарею, не давала гарантии успеха и могла привести только к большому расходу боеприпасов.

И тут я подумал: а нельзя ли корректировать огонь батареи с самолета?

Шестаков внимательно меня выслушал, задумался ненадолго, потом сказал:
— Завтра посылаю на корректировку истребитель с опытным пилотом, а для связи с ним на батарею пришлем аэродромную радиостанцию.
Я связался со штабом базы, получил разрешение на помощь летчикам.
Капитану Никитенко было приказано договориться о времени и способе корректировки стрельбы и приготовиться к открытию огня. Остановились на том, что летчик - истребитель передаст нам данные в метрах об отклонении первых двух разрывов от цели по линии север-юг, а затем сможет возвращаться на свои аэродром. После пристрелки батарея произведет огневой налет. Майор Шестаков нанес на батарейный планшет ориентировочную позицию вражеской батареи, оставил фотоснимки, сделанные его летчиками в воздушной разведке, и уехал к себе.

Рано утром прибыла аэродромная радиостанция. Вскоре пришло сообщение о вылете самолета - корректировщика. Однако напрасно мы ждали сообщения с борта самолета о готовности к корректировке — оно так и не поступило. Естественно, огня по вражеской батарее в этот день мы не открыли. Потом выяснилось, что навстречу нашему самолету вылетели «мессершмитты», которые и не дали ему возможности выполнить задание. Но Шестаков от принятого решения не отказался. В дивизион приехал начштаба 69-го авиаполка майор Никитин, сообщивший, что завтра на корректировку вылетит звено — три истребителя. Один будет давать целеуказания, а два — прикрывать его.

Снова прибыла радиостанция. Прошло немного времени, и с корректировщика сообщили: «Цель наблюдаю. Готов к корректировке». 411-я без промедления открыла огонь. После введения двух поправок капитан Никитенко скомандовал: «Огневой налет!» Орудия вели огонь максимально возможной скоростью стрельбы. Наконец с самолета-корректировщика сообщили: «Разрывы на позиции вражеской батареи... Вижу прямые попадания... Позиция в дыму и огне...»

В этот вечер, как и в последующие дни, больше эта батарея наш аэродром не тревожила. Правда, потом снова начался обстрел, но летчики дружно утверждали, что стреляют теперь не так интенсивно, с других направлений, и другие, более мелкие калибры. Похоже было, что снаряды 411-й нанесли тяжелой вражеской батарее серьезные повреждения.
Для нас же этот эпизод запомнился не только реализованной возможностью помочь нашим товарищам-летчикам, но и фактом использования авиации для корректировки огня береговых батарей, причем корректировал стрельбу не специально оборудованный для этой цели авиаразведчик, а истребитель. В обороне Одессы это случилось, насколько я помню, лишь однажды.

Бон тем временем шли с нарастающим ожесточением. Враг понес за месяц наступления тяжелейшие потери в живой силе и технике, но, невзирая на них, по-прежнему не снижал напора. Фашистам, как воздух, нужна была Одесса — географически выгодно расположенная база снабжения войск. А Одесса держалась, делая невозможным использование противником коммуникаций вдоль морского побережья. В портах Румынии скопились сотни тысяч тонн военных грузов, которые не могли быть отправлены морем. Кроме того, пока Одесса держалась, существовала потенциальная опасность бомбардировок советской авиацией нефтепромыслов в Плоешти — одной из основных баз горючего для гитлеровских танковых кулаков (Авиация Черноморского флота к тому времени провела уже несколько таких бомбежек).

Но изо дня в день защитники города отбивали атаки врага. Дивизион вел огонь практически непрестанно.

Вечером 11 сентября на наш КП прибыл флагманский артиллерист базы капитан 2 ранга Сергей Викторович Филиппов. Вместе с ним приехали незнакомые мне моряки, в которых, однако, я сразу же угадал личный состав корабельного корректировочного поста — они были с рациями и планшетами. Получив необходимую информацию, корпост вместе с Филипповым тотчас же отправился к нашим корректировщикам 1-й батареи—на безымянную высоту северо-восточнее Татарки: корабельным артиллеристам предстояло корректировать огонь крейсера «Красный Кавказ», подходившего уже на траверз Большефонтанского мыса.
Однако смотрим — время идет, а крейсер все не открывает огня, маневрируя вдоль берега. Ясно было - что-то случилось. Я вызвал корпост 1-й батареи и соединился с Филипповым.
— Сергей Викторович, почему крейсер молчит?
— Нет связи, — раздосадовано ответил Филиппов.— Наша рация не может пробиться...
Это было явление, с которым мы уже познакомились — радионепроходимость.
— Попытаемся помочь вам, — сказал я.— Попробуем вызвать крейсер своей УКВ рацией «Рейд». Будем дублировать на него ваши команды.
— Ну и отлично,— обрадовался Филиппов. Как только свяжетесь, сообщите нам.
Все вышло как нельзя лучше. Начальник связи дивизиона лейтенант Адамов довольно быстро связался с «Красным Кавказом», потом продублировал туда переданные корректировщиками координаты цели и приказ на открытие огня. Так дело и пошло: мы принимали корректировку по телефону с корпоста и передавали по радио на крейсер. До наступления рассвета «Красный Кавказ» закончил выполнение боевой задачи и вышел в открытое море.
Боевые корабли, приходившие для артиллерийской поддержки приморцев из Крыма, обладали неплохой противовоздушной системой огня, но все же подвергать их опасности нападений больших групп фашистских бомбардировщиков было неразумно. Поэтому корабли старались закончить стрельбу до наступления утра, чтобы, отстрелявшись, успеть возвратиться в Крым.

А за эту хорошую стрельбу командование Южного сектора объявило благодарность экипажу «Красного Кавказа», и эту благодарность мы с удовольствием передали на крейсер. Таких примеров взаимопомощи и взаимной выручки было много, они рождались в боевых буднях и сразу же становились чем-то само собой разумеющимся.

Возьмем, к примеру, выписку хроники из боевых действии Приморской армии за 11 сентября:
«Войска противника превосходящими силами атаковали позиции 25-й Чапаевской дивизии. В результате ожесточенного боя наши части вынуждены были оставить Ленинталь. Враг настойчиво, шаг за шагом, с тяжелыми боями продвигался в направлении Дальника. С целью оказания помощи частям 25-й Чапаевской и 2-й кавалерийской дивизиям командование Одесского оборонительного района направило в район между Аркадией и Большим Фонтаном крейсер «Красный Кавказ» и эсминец «Способный». Они вместе с 42-м артиллерийским дивизионом открыли огонь по врагу. Фашисты были остановлены».
В этих скупых и коротких строчках сконцентрированы усилия, мужество, подвиг и кровь многих сотен и тысяч бойцов.

Только за два дня вражеского наступления с 11 по 13 сентября 1-я батарея выпустила по врагу 239 снарядов, 39-я батарея — 321 снаряд, 411-я —91 снаряд. В результате три пехотных полка противника были разгромлены.

К этому времени враг сузил кольцо осады настолько, что огонь дивизиона доставал его во всех секторах. Так, 3 сентября все три наши батареи сначала поддерживали чапаевцев в Южном секторе, затем 39-я и 411-я вели огонь, помогая бойцам 95-й Молдавской дивизии в Западном секторе, позже 39-я батарея открыла стрельбу по фашистским батареям в Восточном секторе.
По нашим правилам корпосты, которые днем корректировали огонь батарей, по ночам — если тоже не были заняты корректировкой огня — вели разведку своих участков фронта. С этой целью группы артразведчиков отправлялись к передней линии вражеских позиций, а иногда и в тыл противника.

В одну из таких ночей группа разведчиков 1-й батареи в трех километрах от своего корпоста неожиданно чуть было не напоролась на вражеский патруль. Краснофлотцы залегли, оставшись незамеченными. Но что делать дальше? Ведь противника в этом районе — да ещё в такой близости к нашим позициям — быть не должно... К тому же вскоре разведчики заметили передвижение каких-то подразделений.

Командир группы сержант Гоголенко решил отправить на корпост донесение, а сам продолжал наблюдение.

Когда командир 1-й батареи старший лейтенант Куколев доложил мне о том, что в наши тылы возле Татарки просачиваются вражеские подразделения, я, признаться, усомнился в точности разведданных. Но, конечно, тут же позвонил начарту 25-й Чапаевской подполковнику Гроссману и сообщил ему эту новость. На КП артиллерии чапаевнев просто не поверили — решили, что наши разведчики что-то напутали — противника в этом районе не могло, не должно быть... Продолжая тоже сомневаться, я все-таки приказал Куколеву не прекращать разведку и держать со мной связь.

Тем временем наши разведчики группы Гоголенко действовали смело и инициативно. У дороги, по которой шло передвижение вражеских войск, находился неглубокий ров, заполненный водой. Подобравшись по-пластунски, Гоголенко незаметно забрался в этот ров. Разведчики прикрывали своего командира, готовые открыть огонь, если сержант будет обнаружен. Однако все обошлось. Гоголенко зафиксировал проследовавшие мимо него колонны пехоты, артиллерию, обоз.

Разведчики вернулись еще до рассвета, и командир отделение сразу же доложил комбату 1-й результаты поиска. Куколев сообщил их мне. Я снова связался с дивизией.

Утром оказалось, что в районе Татарки в наше расположение просочилось до полка вражеской пехоты с артиллерией. Как я жалел тогда, что не настоял на немедленной перепроверке данных разведчиков — может быть, ночью удалось бы сбить с позиций еще не окопавшихся солдат противника. Теперь они уже заняли оборону, приготовились к отражению наших атак. И самое главное — наращивают здесь свои силы...

Конечно, все это предвещало усугубление и без того тяжелого положения войск Южного сектора OOP.

В то время как на крайнем левом фланге наши части тогда еще удерживали северный берег Днестровского лимана, в центре сектора, в районе прорыва противника, фронт выгнулся дугой, появилась реальная опасность того, что наши левофланговые части могут быть отрезаны и тогда—с неизбежностью — попадут в окружение.

Отсутствие резервов заставило командование OOP 14 сентября принять вынужденное решение: части Южного сектора отводились от Днестровского лимана и занимали оборону по восточному берегу Сухого лимана. Сокращение линии фронта, уплотнив наши боевые порядки, имело, однако, и отрицательные последствия: враг еще больше приближался к Одессе. Если прежде противник мог обстреливать город и порт с северо-востока, то теперь он получал эту возможность и с юго-запада.

С отходом войск Южного сектора наша 1-я батарея оказалась практически на передовой линии обороны.

Сухой лиман — пожалуй, самый малый из одесских лиманов. Длина его — до восьми километров, а ширина местами—до одного. При этом лиман неглубок: знающий человек мог пройти его вброд, лишь изредка пускаясь вплавь. Естественно, серьезным препятствием для вражеских войск - таким, каким был Днестровский лиман, —Сухой лиман служить не мог. По песчаной перемычке шириной 10— 15 метров, отделявшей лиман от моря, шла грунтовая дорога. По этой дороге прошли последние отходящие наши бойцы — пограничники старшего лейтенанта Попкова, отведенные от Дестровского лимана...

1-ю батарею противник обнаружил и засек еще раньше. Теперь же — с приближением линии фронта—он обрушил не нее огонь своих не только орудий, но и минометов. Ясно было, что Куколеву и его бойцам придется очень тяжело. Поэтому я сразу же выехал на батарею, оставив на KJ1 комиссара дивизиона с оперативным дежурным.

Дорога от Люстдорфа, ведущая на батарею, просматривалась с вражеского берега Сухого лимана и простреливалась насквозь орудиями и минометами. Оставив машину, мы добирались на огневую позицию перебежками, кое-где пережидая окончания обстрела. Наконец, прибыли.

Вместе с Куколевым мы обошли огневую позицию, фронт обороны, которую занимал теперь личный состав. На батарее были артпогреба, но поскольку 1-.я подвергалась теперь постоянному обстрелу, я предложил часть боезапаса рассредоточить по вырытым котлованам — ямам, чтобы в случае прямого попадания не рисковать большим количеством снарядов. Да и крупный взрыв мог нанести большой урон людям и орудиям.

Из боевой рубки через дальномер я внимательно осмотрел занятый врагом берег. Шестиметровый дальномер, дающий 24-кратное увеличение, позволял рассматривать вражеские позиции вплоть до мельчайших деталей. Отсюда был хорошо виден стоящий на возвышенности и служащий ориентиром дом, по которому производили выверку дальномера, ниже и ближе — окопы, в которых копошились вражеские солдаты. Там мелькали лопаты, чернела земля — противник окапывался. Неподалеку от берега у основания перемычки в окопе, похожем на пулеметное гнездо, тоже возились солдаты, а в стороне красовался на бруствере окопа, явно бравируя, офицер. Дать бы но нему один снаряд, тут же сбили бы с него весь форс — невольно подумалось мне, но я сразу отогнал эту мысль. Стрелять из шестидюймовых орудий по такой цели — непозволительная роскошь. И все же жаль...
Дальняя полоска перемычки все больше привлекала мое внимание.

— Вот что, Михаил Кузьмич,— обратился я к Куколеву, — второй стационарный прожектор, который к вам доставили, приведите в боевую готовность и поставьте поближе к лиману. Тщательно замаскируйте и организуйте наблюдение. Для открытия луча нужно мое разрешение. Ясно?
— Ясно,— ответил Куколев.— Считаете, понадобится?
— Не исключаю,— сказал я.

Действительно, поскольку местоположение 1-й батареи врагу было известно, следовало ждать его попыток не только подавить или уничтожить ее, но и вполне логичного стремления захватить батарею. Сухой лиман, как я уже говорил, серьезным препятствием не являлся.
В боевой рубке вахту нес старший краснофлотец Чума ченко. Этого черноглазого паренька я помнил еще по службе на 35-й батарее в Севастополе — оттуда он и прибыл к нам недавно. Он был отличным дальномерщиком.

— Внимательно наблюдайте и за лиманом, и за перемычкой, и за морем. Не дайте себя обмануть.
— Есть не дать себя обмануть, весело ответил Чумаченко. Меня беспокоили тыл и фланги батареи, особенно левый, за которым простирался пляж Люстдорфа. Высадка там диверсионной группы противника могла стоить жизни батарее. К тому же Сухой лиман прикрывался редкими подразделениями 2-й кавалерийской дивизии, силы прикрытия по фронту были незначительными, в случае десанта в тылу вряд ли они смогли бы справиться с ним.

Связавшись с дивизионом, я приказал оперативно сформировать из личного состава взвод, усилить его двумя станковыми пулеметами и направить на морской берег для обеспечения фланга и тыла артиллеристов. Взвод был создан в тот же день и сразу же направлен в Люстдорф. Он находился в подчинении командира 1-й батареи, поддерживал с ним постоянную связь. Днем его моряки несли дозорную службу, а по ночам занимали оборону по берегу.

Линия фронта значительно сократившегося Одесского плацдарма теперь проходила через Фонтанку на северо-западном берегу залива, южнее Гильдендорфа, западнее Гниляково, Дальника и Татарки и по берегу Сухого лимана. Расстояние от вражеских батарей до города не превышало Даже на отдаленных участках 18 20 километров, а линия фронта была еще ближе. Дальнобойная артиллерия противника усилила обстрел Одессы и с северо-востока, и с юго- запада...

В результате намного возрастала потребность в нашей контрбатарейной стрельбе, в оказании помощи стрелковым частям всех трех секторов.

Орудийные расчеты работали с огромной нагрузкой днем н ночью. Временами приходилось распределять орудия одной и той же батареи для стрельбы по различным целям. Тогда, например, когда два орудия 39-й батареи под управлением капитана Шкирмана стреляли по вражеской пехоте, третье под управлением младшего лейтенанта Дардина вело огонь по батарее противника в другом секторе обороны.

В эти дни мы столкнулись еще с одной проблемой: при стрельбах 39-й и 411-й батарей стал обнаруживаться своеобразный гул, издаваемый снарядами при вылете из стволов орудий. Некоторые из наших снарядов падали и разрывались с большим недолетом. Явление это было нам известно — так называемая орудийная усталость. От большого количества произведенных выстрелов износились нарезы в каналах стволов, снаряды срывались с нарезов, нарушались их вращение вокруг своей оси, а следовательно, и устойчивость в полете. Дальнейшее ведение огня из изношенных стволов могло привести к трагическим последствиям к разрывам наших снарядов в самих орудиях, к гибели расчетов и потере этих орудий.

В таких случаях нужно было обязательно заменять стволы.
До войны считалось, что эта операция должна производиться за месяц работ заводскими специалистами, с использованием особых подъемных средств. Но теперь у нас не было ни времени для вызова и ожидания специалистов, ни соответствующих подъемных устройств. К тому же мы не имели права прекращать огонь, его просили у нас истекающие кровью полки.
Правда, у нас имелись лейнеры. В артиллерии так называется тонкостенная труба из высококачественной стали с нарезами. Эта труба вкладывается в ствол орудия, заменяя собой отработанную внутреннюю нарезную часть канала ствола. Для того чтобы поставить новые лейнеры в орудия, необходимо было снять, выдавить старые, выгоревшие.

В начале войны такая операция проводилась на 411-й батарее. Тогда на замену нелейнированого ствола первого орудия ушло 18 часов, второго—11, четвертого—8. При этом были использованы имевшиеся под рукой приспособления и механизмы-домкраты, «салазки», тягачи. Решили и сейчас пойти этим путем. Причем ремонтировать орудия, не прекращая стрельбы. Одно орудие ремонтируется — остальные ведут огонь.

Руководили этими работами начальник артмастерской дивизиона воентехник 2 ранга М. В. Волкаш, орудийные мастера П. И. Лазаренко и Н. Т. Бушуев, старшины комендоров В. П. Корчаченко и С. Р. Литвинов. Удивительное мастерство, выдумка, настойчивость наших оружейников, самоотверженный их труд позволили нам, не прекращая огня батарей, в сложнейших условиях, почти без всяких приспособлений за одни сутки заменить лейнеры в стволах всех орудий 411-й и 39-й батарей.

Я рассказываю здесь о технической работе — не о боевом эпизоде. Но для всех нас эта работа орудийных мастеров по замене лейнеров наших пушек явилась ратным подвигом. Именно они обеспечили боеспособность батарей, именно они позволили нам, ни на минуту не прекращая огневую поддержку приморцев, дать вторую жизнь пушкам — сложнейшим боевым устройствам. И все это было сделано за одни сутки!

Высокую ответственность, самоотверженность, бдительность и воинское мастерство наши артиллеристы проявляли в самых различных ситуациях.

Вот еще один из таких эпизодов: с корпоста 1-й батареи сообщили, что наблюдают перебежки пехоты в направлении Татарки. Но чьи это подразделения — наши или противника — сказать затрудняются. Я связался с КП артиллерии 25-й Чапаевской дивизии, передал эти данные. Там тоже не смогли сказать ничего определенного, но пообещали выяснить обстановку. Однако время шло. У нас было приказание командира базы контр-адмирала Кулишова: в чрезвычайных ситуациях быть готовым к принятию самостоятельных решений. Сейчас возникло именно такое положение: прорыв противника к Татарке мог закончиться охватом 1-й батареи с фланга. Оставалось одно: открыть заградительный огонь, поставить мощный огненный щит перед наблюдаемыми с корпоста пехотными цепями. Если они начнут откатываться по направлению к позициям противника — значит перед нами враг.

Безусловно, это было рискованное решение, но никакого другого не оставалось — у меня в памяти жил эпизод с просочившимся в наши порядки вражеским полком. Если это противник и если не остановить его сейчас, наша 1-я батарея окажется под угрозой окружения и захвата, да и положение войск Южного сектора OOP значительно ухудшится.

По приказу с КП дивизиона командир 1-й батареи старшин лейтенант Куколев открыл огонь.
Корпост доложил, что продвижение наблюдаемых подразделений прекратилось, а затем начался отход их к позициям, занимаемым противником. Стало ясно, что это враг и что он, нащупав разрыв в наших оборонительных позициях, хотел использовать его для прорыва к нам в тылы. Я передал батареям дивизиона готовность № 1, после чего они произвели огневой налет по пехоте противника. Вскоре на автомашинах подоспели части подвижного резерва Южного сектора. Положение было восстановлено.

Вечером на КП дивизиона сообщили, что приказом генерал-майора И. Е. Петрова за инициативу и решительные действия при ликвидации прорыва противника в районе Татарки объявлена благодарность командирам и краснофлотцам 42-го артдивизиона и частям резерва 25-й Чапаевской дивизии. А начало всему положила именно бдительность командира корпоста 1-й батареи старшего лейтенанта Гайдученко и его подчиненных.

А вот другой боевой эпизод, тоже связанный с этой батареей. В полночь 17 сентября наблюдатели доложили старшему лейтенанту Куколеву, что вражеский пулемет, который систематически простреливал перемычку, отделяющую лиман от моря, прекратил огонь. Казалось бы, факт незначительный и объяснения ему можно найти разные. Ведь по- всякому бывает: стреляют, прекращают огонь, снова стреляют — все это в порядке вещей. Но и краснофлотцев — наблюдателей, и командира батареи этот незначительный как - будто факт насторожил.

Куколев сразу же доложил мне, высказав обеспокоенность тем, что противник, видимо, попытается пройти по перемычке в тылы наших войск.
— Разрешите открыть луч? — спросил он.
Предположение командира 1-й было вполне обоснованным.
— Луч приготовьте, но пока не открывайте, — сказал я. И изготовьтесь к стрельбе шрапнелью. Будьте постоянно на связи.
Дело в том, что нами были засечены батареи врага, которые пытались подавить 1-ю батарею. Была большая вероятность, что с открытием нами огня эти орудия противника начнут обстреливать Куколева. Поэтому я приказал нашим 39-й и 411-й батареям' быть в готовности для открытия огня но данным целям. И только получив доклад о готовности батарей, приказал Михаилу Кузьмичу:
— Открыть луч!
Замаскированный прожектор внезапным лучом ударил по перемычке. И сразу же наткнулся на большую колонну вражеских войск, продвигавшуюся на нашу сторону.
— Огонь!— скомандовал батарее старший лейтенант Куколев.

Первые снаряды батареи (а шрапнельный снаряд 152- миллиметровой пушки содержал до 2 тысяч пуль) разорвались в самом центре колонны. Ослепленные лучом прожектора, внезапно оказавшись под убийственным прицельным огнем, вражеские солдаты кинулись врассыпную, оставляя на перемычке десятки убитых и раненых. Но снаряды продолжали рваться над противником, добивая обреченную колонну. В луче прожектора видно было, как многие вражеские солдаты пытались найти спасение в лимане или в море, но и там настигала их шрапнель.

Как мы и предполагали, выручая свои попавшие в огневую ловушку подразделения, батареи противника открыли огонь по позиции Куколева, но тут уж вступили в бой наши 39-я и 411-я батареи.

В ходе ожесточенного боя осколок вражеского снаряда разбил отражатель прожектора на 1-й и гот погас. Батарея сделала несколько выстрелов по квадрату в темноту, а затем все смолкло.
Утром наблюдатели насчитали на перешейке несколько сот убитых вражеских солдат. А сколько их приняли в себя волны Сухого лимана и Черного моря!

Таких случаев было немало, на каждой батарее дивизиона могли рассказать о бдительности и находчивости, мужестве и самоотверженности людей.

Защитникам Одессы приходилось между тем все труднее; бойцы и командиры отдавали, казалось, последние силы. В эти дни личному составу дивизиона, как и другие частей и подразделений, зачитали телеграмму Ставки] полученную 15 сентября, Верховный Главнокомандующий И. В. Сталин обращался к защитникам Одессы с просьбой продержаться еще 6—7 дней, в течение которых нам будет оказана помощь. Эта просьба Ставки глубоко взволновала, вызвала воодушевление у всех бойцов и командиров OOP.
Как известно, на фронте боевые приказы не обсуждаются и редко обосновываются подчиненным. Во всяком случае не помню, чтобы мне приходилось просить или чтобы ко мне обращались: объясните приказ, обоснуйте его необходимость. Если считают нужным — объяснят, если не объясняют — значит, не считают необходимым. А тут не приказ — просьба...

На фронте продолжались тяжелые бои.
В один из таких напряженных дней на КП дивизиона в сопровождении нашего комиссара Резчикова приехал корреспондент газеты «Красная звезда». К сожалению я не смог уделить ему много времени: батареи вели огонь по противнику., наступающему а районе Дальника. Генерал- майор И. Ё. Петров лично давал целеуказания, надо было выручать чапаевцев. И я даже толком не поинтересовался — кого же сопровождал наш комиссар, — не до того было. Правда, помнится, я попросил тогда его — если, конечно, представится возможность, — передать весточку семье. И уж совсем я не думал, что эта просьба получит совсем необычное продолжение. Лишь позже узнал, что это был фотокорреспондент Яков Халип — коллега и добрый товарищ Константина Симонова, бывший с ним в Одессе и задержавшийся здесь после отъезда Константина Михайловича на несколько дней.
Но в конце сентября в «Красной звезде» появился очерк «Батареи под Одессой». Приведу выдержку из него:
«Когда их строили, то рассчитывали, что они будут стрелять в море. Но сейчас жерла орудий повернуты к берегу, к невысоким песчаным холмам, на которых укрепился враг. Уже месяц эти орудия бьют по врагу, не давая ему прорваться к Одессе.
С батарей видны и берег, и море, мощные радиоустановки, многочисленные телефонные аппараты связывают командные пункты батарей со штабами наших пехотных частей, с далеко выброшенными вперед артиллерийскими наблюдательными пунктами, с кораблями, которые в критические минуты поддерживают батарейцев огнем...
Работа артиллеристов — не только храбрость, не только героизм, но и трезвый расчет. А трезвый расчет — это промывка стволов горячей водой в самый разгар боя, это разведчики-артиллеристы, выдвинувшиеся далеко вперед для корректировки огня, это точное согласование своих действии с пехотными начальниками, это поездки в штабы стрелковых соединений и решение на поле боя сложных задач».
Под очерком стояли две подписи: К. Симонов и Я. Халип. Очерк в «Красной звезде» стал предметом большой нашей гордости. Мы еще раз убедились, что нас не забывают, что к Одессе приковано внимание всей страны, что наша боевая работа так нужна и важна не только для приморцев — защитников Одессы, но и для многих тысяч других бойцов, тружеников тыла, для наших родных, наконец: ведь ни мы о них, ни они о нас тогда ничего не знали...

Уже в послевоенное время в опубликованном дневнике К. Симонова «Разные дни войны» я прочитал о предыстории написания этого очерка и связанных с ним событиях. Константин Михайлович вспоминал: «Утром мы поехали в Симферополь (дело происходило после возвращения Я. Халипа из Одессы.— А. Д.). Первый день целиком ушел на то, чтобы разобраться в записях Халипа и сделать по ним две небольшие корреспонденции из Одессы. Одна из них не пошла, а вторая — «Батареи под Одессой»— была напечатана в «Красной звезде» за двумя подписями — Халипа и моей».

Далее Симонов говорит о том, что в этой корреспонденции среди прочего шла речь о майоре Денненбурге, который ничего не знал о своей семье (здесь уместно указать на вкравшуюся в дневник писателя неточность: видимо, и Я. Халип, по мимолетности нашей встречи, не разобрался толком в моих нашивках — я тогда был еще капитаном.— А. Д.). И Константин Михайлович решил «втиснуть» в корреспонденцию несколько моих слов, обращенных к жене Таисии Федоровне, сделав это с таким расчетом, чтобы она прочла в газете, что я жив и здоров. Как писал Симонов, тогда он сделал это впервые, а потом несколько раз повторял такой прием, стараясь хотя бы через газету связать героев своих очерков с их семьями, о которых они с начала войны ничего не знали (Симонов К. М. Разные дни войны: Дневник писателя. М., 1981. Т. I. С. 312).

Полтора месяца непрерывных боев, тяжелые испытания, напряжение всех сил сплотили дивизион в большую и крепкую боевую семью. Я видел, как сердечно и внимательно относятся друг к другу бойцы и командиры. И это не шло в ущерб воинской дисциплине, не снижало необходимой требовательности. Командиры и политработники делили с краснофлотцами все невзгоды и тяготы осады, все напряжение этих дней и ночей, а они еще несли и высокую меру ответственности за все.

Эти дни были для нас бессонными — ночи казались особенно тревожными, ночами практически не спали — урывали час-полчаса среди дня, высокой была взаимозаменяемость—бойцы и командиры осваивали смежные военные специальности, чтобы уметь помочь товарищу или заменить его в случае гибели или ранения. Личный состав дивизиона возмужал, теперь он был обстрелянной, прошедшей тяжкие испытания и готовой к любым тяготам фронтовой жизни воинской частью. Командиры верили в своих бойцов, и бойцы знали, что могут положиться на командиров.

По-прежнему особенно беспокоились все мы о нашей 1-й батарее. Куколевцы стояли на линии огня, почти что на передовой, позиция их обстреливалась и орудиями, и минометами врага. Как только батарея открывала огонь, на нее обрушивался град снарядов и мин. В таких случаях пехотинцы укрываются в траншеях и блиндажах, пережидая обстрел. Артиллеристы же, как правило, не могли позволить себе уйти в укрытия — надо было вести огонь по противнику, надо было поддерживать наши стрелковые части.

И они под артобстрелом, под бомбежкой стояли у орудий, дальномеров, стереотруб, доставляли боеприпасы и стреляли но врагу, неся потери.

В один из дней сентября в Южном секторе враг снова предпринял большое наступление. Поскольку боевой дух румынских солдат, принуждаемых воевать за чуждые им интересы, с каждым днем падал, фашистские главари румынской армии стали все чаще гнать своих солдат в атаку колоннами, подгоняя их с помощью гитлеровских автоматчиков. Применялись и другие меры для «подъема боевого духа». Вот в этом наступлении, кроме оркестра, впереди колонн пехоты вышагивал еще и священник с крестом в руках.

Допустив колонны противника поближе к пристрелянным ориентирам, мы открыли огонь. Батарея М. К. Куколева вела эффективную фланговую стрельбу. А впереди врага ждал убийственный огонь батарей И. Н. Никитенко и Е. Н. Шкирмана. Первые же залпы точно накрыли колонны. И снова разбегались в ужасе вражеские солдаты, снова фашистское командование посылало па ноле боя новые и новые части, которые гибли в огненном мешке, перемалывались мощными снарядами дивизиона.

По нашим батареям открыла огонь вражеская артиллерия. И труднее всего, конечно, приходилось куколевцам. Командир орудия Синицын, комендоры Хорошилов, Феоктистов, Кесельман ползком доставляли снаряды, лежа заряжали орудие и все же продолжали стрельбу. Посреди разрывов младший сержант Ворона восстанавливал нарушенную телефонную связь.
Командиру батареи доложили, что старший краснофлотец Синицын ранен, но остался командовать орудием. Куколев нашел Синицына. Бледный от потери крови, наспех перевязанный уже пропитавшимся кровью бинтом, тот спокойно распоряжался у пушки.
— Отправляйтесь в госпиталь.— приказал Куколев.
— Как же так, товарищ командир?— растерялся Синицын.— Как же уйти — бой в разгаре, как же я оставлю орудие?
— Выполняйте приказание,— повторил Куколев.
— Товарищ командир, разрешите остаться, очень вас: прошу...
Увидев умоляющие глаза Синицына, глаза его боевых товарищей, Куколев сказал:
— Ну хорошо, разрешаю. Но после боя — обязательно в госпиталь.
— Есть после боя в госпиталь!— обрадовано ответил командир орудия.
Этот мужественный воин не раз отличался в боях и до этого случая. Впоследствии Указом Президиума Верховного Совета СССР от 29 декабря 1941 года старший краснофлотец Константин Петрович Синицын за мужество и самоотверженность был награжден орденом Красного Знамени.

Вспоминаю, как в те же дни встретился с командиром корректировочного поста 411-й батареи старшим лейтенантом Ишковым после сильного боя на юго-западной окраине Дальника. Батареи нашего дивизиона активно участвовали в отражении вражеской атаки, и Ишков корректировал огонь с переднего края обороны. Его пункт был засечен и подвергнут сильному обстрелу противника Осколок угодил прямо в часы на левой руке. Ишков показал мне их.
— Вот, остался без времени,— пошутил тогда он.
— Ничего,— сказал я.— Был бы сам цел, а время мы найдем...
У меня в кармане кителя лежали часы-хронометр, подаренные мне женой в день нашей свадьбы в Севастополе в 1938 году. Часы эти я любил и берег. Но чем я в то время мог отметить отважного артиллериста? Тогда, в сорок первом году, у командиров соединений не было еще права награждать бойцов и командиров, это право имел только Президиум Верховного Совета СССР. И я вынул хронометр из кармана кителя.
— Держи ближе к сердцу,— сказал я.— Если уж суждено угодить осколку, то пускай попадет в них. Думаю, выдержат.
— А как же вы, товарищ капитан?— спросил Ишков, хотя по глазам его я видел, что подарок мой пришелся ему явно по душе.
— Носи. Заслужил,— сказал я.
Бойцы корпоста 411-й батареи были подстать своему командиру — смелые, инициативные, энергичные: командир отделения разведки Николай Поломарчук, разведчик Степан Дзюба, старшина радистов Дмитрий Дробот, радист Георгий Мужецкий, телефонист Михаил Василюк, шофер Петр Шмейстер.
Любимцем корпоста был Гриша Шиндрик. Этот мальчик был прислан на корпост генерал-майором И. Е. Петровым.
— Будешь у моряков,— сказал генерал Грише.— Служи там не хуже, чем в пехоте.
Конечно, Иван Ефимович отправил на корпост 12-летнего мальчика, рассчитывая, что моряки уберегут его от смертельной опасности. Гриша пришел к нашим бойцам, оставшись сиротой. Белокурый парнишка с серьезными не по-детски глазами, он славился отчаянной храбростью. Пехотинцы-чапаевцы, у которых он находился некоторое время, рассказывали, что несколько раз Гриша сам ходил в разведку. Однажды он переоделся пастушком и пошел через линию фронта па поиски дальнобойной фашистской батареи, которая постоянно обстреливала передний край пашен обороны. Местность была ему знакома. Но возле самой лощины, где находилась батарея врага, фашистские солдаты задержали мальчика. Его избивали, требуя, чтобы он признался, кто послал его в разведку. Но Гриша твердил свое: «ничего не знаю, ищу пропавшую корову». На третьи сутки Грише удалось сбежать. Опасными прифронтовыми тропками он добрался до передовой, прополз ночью через ничейную землю и вернулся к своим. На карте он точно показал разведанные им позиции вражеской батареи, которая была вскоре после этого уничтожена нашим огнем.

После этого дерзкого рейда генерал-майор И. Е. Петров и отправил Шиндрика к морякам-артиллеристам, стремясь уберечь мальчика. На корпосту Гриша вел наблюдение за противником. К своим обязанностям он относился очень серьезно, стойко переносил невзгоды фронтовой жизни на переднем крае. Мы расстались с Гришей Шиндриком уже в Севастополе — после нашего ухода из Одессы.

Военные будни открывали нам удивительные судьбы и характеры людей, знакомили нас и сводили с новыми друзьями, оставшимися в сердце на всю жизнь.

Однажды приехал в дивизион военный корреспондент капитан 2 ранга Леонид Соболев. Он был уже известным советским писателем, имя его хорошо знали и наши моряки, но Леонид Сергеевич сразу же покорил нас своей естественной простотой, обаянием, спокойной, непоказной смелостью. Высокий, плотный, в морской командирской форме, которая так была ему к лицу, Соболев пришелся всем по душе, да и мы, наверное, наши боевые дела, показались ему интересны, ибо он провел на КП дивизиона и в батареях несколько дней. В свободные минуты Соболев немало и интересно рассказывал — ясно было, что много повидавший, много знающий человек, мы старались поговорить с ним, как только позволяло время. Он читал нам свои: еще не опубликованные рассказы, делился мыслями о войне, рассказывал о своей жизни.

Еще в 1917 году девятнадцатилетним гардемарином Морского училища Соболев сражался против кайзеровского флота на эсминце «Забайкалец» в Рижском заливе. Он был участником «Ледового похода» зимой 1918-го, летом 1919 года отбивал атаки английских бомбардировщиков и торпедных катеров на Кронштадт, младшим штурманом линкора «Андрей Первозванный» принимал участие в подавлении контрреволюционного мятежа на фортах «Красная горка» и «Серая лошадь». Темноволосый шатен с доброй улыбкой, Соболев выглядел моложе своих сорока трех лет — он был энергичен, весел, часто и остроумно шутил.
В дивизионе писателя интересовало все: обстановка, вооружение, методы ведения огня, расположение вражеских батарей и т. п. Но больше всего времени он отдавал людям — беседам с краснофлотцами, политработниками, командирами. За короткое время мы успели хорошо узнать друг друга, и наша дружба с Леонидом Сергеевичем продолжалась всю жизнь, до конца его дней.

В первые же сутки своего пребывания в дивизионе Соболев, прослышав по отрывочным нашим фразам о нелегком положении на 1-й батарее, высказал настойчивое пожелание побывать там. Мы, конечно, хотели уберечь его от излишнего риска, и предложили поехать туда с наступлением темноты. Соболев категорически отказался.
— Я хочу увидеть все своими глазами,— сказал он.— Что же я смогу увидеть и описать, если поеду ночью?

Он был непреклонен, и я, скрепя сердце, согласился. Конечно же, как только «эмка» миновала Люстдорф и оказалась в поле зрения противника, по ней был открыт артиллерийский огонь. Легковые машины подвергались особенно сильному обстрелу, ибо враг, по-видимому, считал, что в них обязательно должны находиться командиры высоких рангов. Машине пришлось вернуться, но Соболев где перебежками, где укрываясь от обстрела и пережидая его, все же добрался с провожатыми на 1-ю батарею. Там он тоже провел несколько дней. А несколько позже — уже в 1943 году — я прочел в его очерке «Дорогами побед» теплые слова о защитниках Одессы, о делах и людях нашего дивизиона.

«...Одесса дралась чем могла и как могла. И каждое утро встречала врага упрямым и гордым словом «Нет!..» Далее Леонид Соболев пишет о той большой роли, которую играли в обороне Одессы береговые батареи.

«Орудия пришлось повернуть с моря на сушу. Всю осаду они били по дорогам, по резервам, по накапливавшимся перед атакой фашистам.

Корректировщики-моряки вылезали на передний край и, сидя под самым носом у врага, ловили малейшее передвижение. Точность флотского «огонька» полюбилась армейским командирам, и, как правило, огонь морских батарей вызывался не раньше того, как вражеские цепи поднимались уже в атаку. И каждая из батарей Никитенко, Шкирмана, Куколева — мгновенно и точно отвечала на «заказ> армейских командиров, после чего происходил телефонный обмен любезностями: «Спасибо, моряки, в самый раз!» — «Кушайте на здоровье!».

Батарея старшего лейтенанта Куколева у Сухого лимана, очутившаяся в прямой видимости врага, была в особенно трудном положении: едва она открывала огонь — противник начинал засыпать ее своими снарядами. По Куколев тут же жаловался Шкирману, тот «призывал немцев к порядку» своими точными залпами, и куколевцы продолжали огонь, всегда убийственный для врага.

На этой героической батарее, все время жившей под угрозой прямой атаки (и однажды отбившей ее прямой наводкой), царил тот удивительный жизнерадостный флотский дух, которым отличался в бою моряк, где бы ни привелось ему драться...»
Завершая рассказ о Леониде Соболеве, могу сказать только, что и самого его отличал этот удивительный жизнерадостный флотский дух. После отъезда Леонида Сергеевича мы часто вспоминали о нем. Что греха таить: нам нравились люди спокойного, непоказного мужества, люди, умеющие делать свое дело в любых, самых экстремальных обстоятельствах. А именно таким и был писатель-воин Леонид Соболев.

День шел за днем, миновала уже середина сентября, а напряжение боев не спадало. В иные сутки батареи дивизиона проводили и днем и ночью по 12—15 стрельб!

...И в эту ночь, с 21 на 22 сентября, как и в другие, батареи Шкирмана и Никитенко вели контрбатарейную стрельбу. В минуту затишья я вышел с КП. Было безветренно, штилевое море чуть посвечивало под звездным небом, луны не было. И вдруг мы услышали и увидели, что на северо-востоке от нас в море вспыхнули сполохи залпов, послышались звуки стрельбы. Стрельба велась мощная, частая, с нарастающим теплом. Отсветы огня молниями озаряли море у дальнего плеса, далекие звуки разрывов снарядов напоминали грозовые разряды. Что-то происходило в районе Григорьевки. Но что именно? Обстановка была неясна. Стрельба между тем продолжалась, и я быстро вернулся на КП, чтобы связаться с оперативным дежурным военно-морской базы.

У телефона оказался начальник штаба базы капитан 3 ранга Константин Илларионович Деревянко.
— На траверзе Григорьевки наблюдаем сполохи огня, слышим частую и мощную стрельбу,—доложил я встревожено. Но Деревянко спокойно мне ответил:
— Продолжайте выполнение своей задачи.

Ясно было, что начштаба базы не собирается посвящать нас в происходящее, но ясно было и то, что стрельба у Григорьевки, захваченной врагом, не является для штаба неожиданностью. А раз так, значит, действуют наши корабли, проводится какая-то операция.
Быстро светало. В половине шестого утра мы, ведя непрерывное наблюдение за морем, обнаружили наши эсминцы. Вдруг сигнальщик доложил, что к кораблям приближаются группы фашистских самолетов:
— Пеленг 25 градусов. Вижу группу «10-87» на дальности в 8 - 10 километров.
Эскадра немецких пикировщиков набросилась на наши эсминцы. Корабли открыли огонь из зенитных орудий и пулеметов. Я видел в стереотрубу, как лишился хода один эсминец, как от прямого попадания бомбы в носовую часть вздрогнул всем корпусом другой. (Как я узнал уже потом, это были эсминцы «Безупречный» и «Беспощадный»— первый получил серьезные повреждения и его отбуксировали в Одесский порт, второй сумел дойти туда задним ходом). Облачка разрывов вставали в небе, бомбовые взрывы поднимали столбы воды в море. Наши корабли, оставшиеся в строю, мужественно сражались с фашистскими стервятниками.
Мы мучительно переживали все это. У нас на глазах героически сражались военные моряки, а мы ничем не могли им помочь: ведь наши батареи не стреляют по воздушным целям... Вместе с нами переживал виденное флагманский артиллерист Черноморского флота капитан 1 ранга А. А. Рулль, прибывший в то утро на КП дивизиона.

Однако к середине дня мы узнали, что были свидетелями лишь малой части происшедших событий. Оказалось, что ночью с кораблей Черноморского флота в районе Григорьевки был высажен десант 3-го морского полка. Одновременно нанесли удар в Восточном секторе 421-я Одесская и вновь прибывшая с Большой земли кадровая 157-я стрелковые дивизии. Дружные действия морского десанта в тылу врага и дивизий Восточного сектора но фронту обороны привели к поражению фашистов. Враг был отброшен от наших позиций на 5—8 километров, понеся большие но терн — около б тысяч солдат и офицеров, из них только убитыми 2 тысячи. В этот день были полностью разгромлены 13-я и 15-я пехотные дивизии противника. Наши войска захватили трофеи — 39 орудий (включая тяжелые, обстреливавшие город и порт), более 120 пулеметов и другое вооружение и технику. Как потом выяснилось, подсчет этот был приблизительным: потери врага и наши трофеи оказались еще значительнее. И кроме того — что не менее важно — враг лишался возможности вести обстрел города с северо-востока.
Радость победы: мы впервые под Одессой не только оборонялись, по и сами успешно провели крупную наступательную операцию — омрачилась для меня горьким известием. Как мы узнали, в канун Григорьевского десанта, днем 21 сентября, на траверзе Тендры большой группой фашистских самолетов был атакован и потоплен эсминец «Фрунзе». Большую часть экипажа удалось спасти, но по- гиб заместитель начальника штаба Одесского оборонительного района капитан 1 ранга С. И. Иванов. Мы хорошо знали Сергея Ивановича. Он пользовался всеобщим уважением и любовью. Это был эрудированный, опытный командир, высокообразованный, подлинно интеллигентный человек, скромный, с большим вниманием относившийся к людям. Я вспоминал первое свое с ним знакомство в июне 1941 года. Тогда, прибыв в Одессу, Сергей Иванович детально знакомился с частями и подразделениями базы, в том числе с нашим дивизионом, не стеснялся обнаружить незнание каких-то подробностей, расспрашивал, внимательно слушал, и с первого же дня знакомства расположил к себе. Потом это впечатление укрепилось. Капитан 1 ранга Иванов был командиром, умеющим мыслить масштабно, глубоко, не упускавшим, однако, при этом те или иные частности, детали. Последний раз он побывал у нас на 411-й батарее в начале сентября. И вот уже никогда больше не увидимся....

Спустя два месяца, в конце 1941 года, в «Морском сбор- инке» я прочел статью, написанную на материалах обороны Одессы: «Содействие корабельной артиллерии наземным войскам». В статье обобщался опыт взаимодействия корабельной и береговой артиллерии с наземными войсками при огневой поддержке Приморской армии. Это была одна из первых работ такого уровня, где исследовался опыт, обретенный в первые месяцы войны. Ее выводы и рекомендации представляли огромный практический интерес и потом использовались при обороне Севастополя. Под статьей стояла подпись: «Капитан первого ранга С. Иванов»... Так и после своей гибели Сергей Иванович Иванов продолжал воевать с врагом, оставаясь в боевом строю.

Наше наступление в Восточном секторе доказало, что приморцы могут не только стоять насмерть, не только сдерживать натиск врага, но и громить, отбрасывать его от стен города. Те, кому довелось побывать в эти дни на улицах Одессы, рассказывали о приподнятом настроении горожан.

Ошеломленный нашим ударом враг, не решаясь пока коренным образом переломить развитие событий в свою пользу, все же не оставлял попыток достичь хотя бы частичных успехов на других участках, в том числе и в Южном секторе.

В частности, противник попытался еще раз прорваться через Сухой лиман. Правда, после сокрушительного разгрома вражеской колонны на перемычке этого лимана фашистское командование не пыталось больше пройти этим путем. Но однажды в предрассветном сумраке вахтенные наблюдатели 1-й батареи заметили, что в водах Сухого лимана появились какие-то странные «цветы», которых раньше не было. За лиманом следили очень тщательно, и возникшие «цветы» удивили и насторожили. Однако видимость была еще плохой, понять, что происходит на самом деле, наблюдатели не могли.

— «Цветов» много, по всему лиману,— доложил вахтенный.
Старший лейтенант Куколев позвонил мне.
— Откуда там цветы? Там вода соленая,— удивился я. На всякий случай я проинформировал о происходящем командира пулеметного батальона майора Ольховского и начальника штаба одного из полков 2-й кавдивизии подполковника Смирнова - их части занимали оборону по фронту, мы поддерживали с ними тесную связь через нашу 1-ю батарею.
Видимость пока не улучшалась. И я принял решение:
— Ну-ка дайте по этим «цветам» учебными снарядами— болванками. Посмотрим, что с ними будет.
Залп учебных снарядов 1-й батареи заставил «цветы» лихорадочно перемещаться по глади лимана. И стало ясно, что это — враг: его части пытались в предрассветном тумане вброд форсировать Сухой лиман.

Батарея открыла огонь шрапнелью. Вскоре из стрелковых частей на берегу лимана поступили сообщения о захваченых в плен солдатах противника.

Бой между тем разгорался не на шутку. По нашей 1-й батарее открыли огонь фашистские артиллеристы. В подавление их огня включились 411-я и 39-я батареи.
В стереотрубу было видно, как на противоположный берег лимана выползали из воды оставшиеся в живых вражеские солдаты. Большинство же их было потоплено в лимане, а те, кто смог добраться до нашего берега, попали в плен. И тут выяснилась загадка «цветов». Оказалось, что накануне румынские войска были переведены на зимнюю форму одежды, в частности им были выданы белые и серые папахи. И тут же последовал приказ о форсировании Сухого лимана. Поэтому, когда вражеские солдаты в предрассветном тумане пошли вброд через лиман, их папахи смотрелись с нашего берега, как странные плывущие цветы...

А первым обнаружил это старший краснофлотец Чумаченко — наш отличный дальномерщик.
К концу этого, полного событиями дня позвонил на КП огорченный, раздосадованный Михаил Кузьмич Куколев. Оказалось, что от напряженных стрельб, от огромных нагрузок лопнула станина первого орудия, в ней образовалась поперечная трещина — стрелять из него опасно.

Отправляясь на 1-ю батарею, я думал: вот ведь как получается — не выдерживает нагрузки металл, станины дают трещины, выгорают стволы пушек, а люди выдерживают все. Даже тогда, когда, кажется, исчерпаны все силы.

На батарее мы тщательно осмотрели орудие: по всем существующим положениям, конечно, из него нельзя стрелять. В любую секунду станина может сломаться. Результат этого непредсказуем. Орудийный расчет с тревогой и напряжением ждал решения.
Действительно, положеньице... Ремонтировать это орудие у нас не было никакой возможности. Не подлежало оно ремонту. И как командир дивизиона я обязан был запретить вести огонь из первого орудия. Но это означало - снизить огневую мощь батареи, да еще в такое напряженное время.

— Пока можно стрелять из него — будем стрелять,— после недолгого раздумья сказал я — Выстрел производить при помощи удлиненного шнура из окопа, чтобы в случае разрыва расчет не пострадал.
Сказал это — и увидел радостно вспыхнувшие глаза облегченно вздохнувших комендоров. Куколев, который ждал моего решения; широко улыбнулся и сказал:
— А мы уже и окоп приготовили.
Осматривая позиции 1-й батареи я видел, как все изменилось здесь за короткое время. Вся огневая позиция изрыта воронками, усыпана осколками. Казалось, что тут нет живого места. Деревья, которые когда-то маскировали ее, почти снесены вражеским огнем, от них остались лишь косо срезанные пеньки. Впрочем, это и понятно: ведь батарея теперь находилась в прямой видимости противника. Но командиры и краснофлотцы были спокойны, словно все идет, как надо. Они уже привыкли к постоянным артобстрелам, к минометным налетам.
— А как с воздуха?— спрашиваю я у Куколева.
— Да терпимо пока,— отвечает Михаил Кузьмич.— Все- таки ложная батарея помогает. Нам, конечно, попадает, но большую часть бомб она все же берет на себя.
Ложную батарею мы соорудили здесь уже давно и поначалу она полностью отвлекала внимание фашистских летчиков. Когда же фронт придвинулся, 1-я батарея была обнаружена фашистскими наблюдателями, которые вели целеуказание с земли, наводя своих летчиков на нашу огневую позицию. Но и тут фашисты часто обманывались и сбрасывали свой груз на отвлекающую — ложную батарею.

В тот день на позициях шла раздача посылок-подарков от рабочих Сталинграда. В руках краснофлотцев, черных от масла, прокопченных пороховой гарью были письма стариков и детей, женщин далекого города на Волге, их подарки — теплые вещи, кисеты, выточенные на станках мундштуки, тетради, рисунки. С какой нежностью, как осторожно держали руки воинов эти подарки! Мне тоже достался мундштук, я бережно спрятал его в нагрудный карман.
В письмах на фронт люди просили бойцов и командиров отомстить за гибель близких, призывали стойко защищать Родину, называли их сыновьями, братьями.

Эти письма из тыла широко использовались в политработе. Наши политработники, коммунисты, агитаторы использовали любую свободную минуту для душевного разговора с бойцами. Они воспитывали, они учили ненависти к врагу, любви к Родине.
Помню, как слушали моряки-артиллеристы делегатов рабочей Одессы, рассказывавших о том, как живет под снарядами и бомбами, как работает и борется осажденный город, посылая на передовую своих сыновей и дочерей, теряя людей и на фронте, и в тылу. Помню, как бледнели лица моих товарищей, как сжимались их кулаки, когда они узнали, что в одной из контратак в Южном секторе, ворвавшись во вражеские окопы, наши бойцы нашли там трупы двух замученных фашистами моряков — на спинах матросов были вырезаны кровавые звезды...
Политработники, коммунисты дивизиона с первого дня войны главной своей обязанностью считали постоянно быть там, где труднее, где опаснее всего. Комиссар дивизиона старший политрук Петр Иванович Резчиков как-то сказал мне, когда в очередной раз я укорял его за излишний, на мой взгляд, риск:
— Я зову людей на подвиг. Если я сам не буду впереди, там, где труднее, то потеряю это право призывать их.
Такими же беззаветно отважными людьми, людьми обостренной совести и верности долгу были политруки 39-й и 1-й батарей Бурунов и Иванов, комиссар 411-й батареи Катков. Главным способом агитации и политического воспитания краснофлотцев стал для них личный пример коммуниста.
У нас стало правилом в промежутках между боями, между стрельбами обязательно проводить на батареях и в службах дивизиона короткие партийные собрания. Времени особенно не было — регламент собраний устанавливала боевая обстановка. И всякий раз в повестку дня собраний включался и вопрос о приеме в кандидаты и в члены ВКП(б). Ряды коммунистов пополнялись воинами, заслужившими эту честь в борьбе с фашистскими захватчиками.
Нельзя здесь не сказать и о том, что в нашем дивизионе, как и в других частях армии и флота, оборонявших Одессу, служили представители многих национальностей великого Союза ССР. В основном это русские, украинцы и белорусы, но немало было армян и грузин, казахов и татар, евреев и узбеков. Всех нас роднила боевая дружба, сплачивало стремление разбить ненавистного врага, посягнувшего на честь, достоинство и независимость любимой социалистической Родины.
 


Сперва дай людям, потом с них спрашивай.


# NETSLOV

NETSLOV

    «Fortunate Son»

  • Topic Starter

  • OFFLINE
  • Администраторы
  • Активность
    5592
  • 6181 сообщений
  • Создал тем: 755
  • 1529 благодарностей

Отправлено 28 May 2013 - 15:41

В последние дни сентября обстановка на линии обороны складывалась для защитников Одессы в общем благоприятно. Прибывшая с Кавказа 157-я стрелковая дивизия, которая участвовала в успешном наступлении в Восточном секторе, укрепила нашу оборону. Получила с Большой земли новый запас снарядов армейская артиллерия, прибыл на ее усиление и «особый дивизион»— так его именовали в секретных приказах. Вести об «особом дивизионе» долетели и до нас, и мы терзались любопытством — что же это такое? Что за оружие? Вскоре узнали... Это случилось 25 сентября.

Старший лейтенант Ишков сообщил мне на КП, что в 25-ю Чапаевскую прибыл командующий OOP контр-адмирал Г. В. Жуков, члены Военного совета и что нам отдан приказ о готовности к открытию огня.

Стрелять дивизиону предстояло по известным целям, расчеты были наготове, данные — проверены, поэтому мы мгновенно доложили, что можем открыть огонь.
Приказ дивизиону последовал через две-три минуты. Ишков докладывал, что разрывы ложатся точно по целям, вражеская пехота, изготовившаяся к атаке, рассеяна. Среди разрывов выделялись огромные столбы земли, поднимаемые 100-килограммовыми снарядами 411-й батареи.

Командующий OOP остался доволен и быстротой, и точностью, и мощью огня. Генерал-майор И. Е. Петров, стоявший рядом с Г. В. Жуковым, одобрительно подмигнул нашим корректировщикам — мол, все отлично, да и могло ли быть иначе? Знай наших!
И вот именно тогда, когда дым рассеялся и поле боя стало открыто для наблюдения, приказ на открытие огня был отдан «особому дивизиону» под командованием старшего лейтенанта П. С. Небоженко — гвардейскому дивизиону ракетных установок. Казалось, что командование хочет сравнить их и нашу огневую мощь. Для стрельбы гвардейцам специально оставили нетронутую полосу вражеских позиций. И вот сначала все услышали скрежет, пронзительный звук полета огненных стрел, потом раскатистый грохот разрывов. На месте цели возникла стена огня и дыма, казалось, горела земля. Эффект от стрельбы гвардейского дивизиона был поразительный, враг в панике бежал.

Дав пробные залпы, машины с реактивными установками сразу же ушли в тыл, чтобы не подвергнуться ответному огню противника.
— Вот видишь, Ишков, что получается,— улыбаясь, сказал Иван Ефимович Петров, — раньше вы были у меня на первом месте, а теперь придется потесниться. Сам понимаешь — гвардейцы!

Когда командир корпоста рассказывал мне обо всем этом, слова генерала не вызвали у нас огорчения. Мы были рады новому виду оружия, появившемуся у нас, и уступали ему с готовностью пальму первенства. Вскоре мы узнали, что вражеские солдаты, испытавшие на себе, что означает действие реактивной артиллерии, прозвали это оружие «огнем дьявола», они разбегались с поля боя буквально при разрыве первого реактивного снаряда.
Тогда, в первые месяцы войны, немногие видели действие установок «РС»— реактивных снарядов или, как их стали ласково называть впоследствии фронтовики, «катюш», да и их самих было не так много. Поэтому появление этого грозного оружия под Одессой стало для нас еще одним свидетельством того большого внимания, которое уделяла обороне Одессы Ставка Верховного Главнокомандования.

К сожалению, запас реактивных снарядов у дивизиона старшего лейтенанта Небоженко был невелик.

2 октября мы поддерживали огнем развернувшееся в Южном секторе наступление наших войск. Начавшись очень успешно, это наступление развития, однако, не получило. Отбросив врага с передовых позиций, паша пехота при поддержке танков — из отремонтированных боевых машин и переданных тракторов — могла идти дальше, но получила приказ командования сначала закрепиться, а потом через сутки — вернуться на прежние рубежи.
Многие из нас тогда недоумевали: почему остановилось наступление? Ведь шло оно так неплохо. Причина этого стала нам понятна буквально через несколько дней.

По сведениям из штаба базы мы узнали, что в Одессу 1 октября прибыл заместитель наркома ВМФ вице-адмирал Г. И. Левченко. Он уже бывал у нас в Одессе, мы понимали, что прибыл Гордей Иванович не зря, но в душе надеялись, что очередной приезд его связан с нашими дальнейшими наступательными операциями. Ведь теперь положение у нас было куда лучше, чем еще две недели назад. Но оказалось, что все далеко не так.
Через несколько дней я был вызван в штаб Одесской военно-морской базы. Контр-адмирал Кулишов, не вдаваясь в объяснения, приказал: подготовить к демонтажу и отправке в порт приборы управления огнем для стрельб но морской цели с 39-й и 411-й батарей, дальномеры и прожекторы всех трех батарей дивизиона. Отправке подлежали также запасные стволы орудий 1-й батареи, другое ценное имущество и материальная часть. Все следовало провести в обстановке строжайшей секретности.

Я был ошеломлен. Это означало только одно: мы начинаем подготовку к эвакуации Одесского плацдарма...

Изображение
 
Город остаётся неприступным
 
Трудно передать все мое состояние, горькие мысли, пришедшие тогда ко мне. Обиднее всего было то, что приходилось уходить, хотя мы могли еще сражаться, могли не только отражать, но и громить, гнать врага. Конечно, я, командир дивизиона, не мог знать стратегических замыслов командования, не имел сведений об обстановке на других участках фронта, но я знал наше положение, знал настроения бойцов и командиров и не представлял себе — как скажу им об отходе. А рано или поздно придется ям это сообщать... Еще через несколько дней, в течение которых дивизион продолжал вести огонь но врагу, помогая пехоте отражать его атаки, нес боевое дежурство, меня снова вызвали по личному приказанию контр-адмирала И. Д. Куликова, на этот раз уже в штаб Одесского оборонительного района. В этом штабе я за время обороны не бывал ни разу. И вообще, надо сказать, в Одессу вырывался крайне редко — все время проводил на КП или на батареях, бывал на передовых позициях, на корпостах. А в город выбраться не удавалось.
 
Оставив за себя на КП комиссара и оперативного дежурного, я уехал в Одессу. Добравшись на улицу Дидрихсона, где помещался штаб OOP, был встречен капитаном, который проводил меня в подземелье. Штаб артиллерии Приморской армии занимал сырой и душноватый каземат небольшой площади. Стены были обшиты фанерой, тускло горел свет, надрывно гудел вентилятор, здесь же работал мотор вытяжной вентиляционной системы, земля подрагивала от взрывов — фашисты опять бомбили город. В каземате шла молчаливая, сосредоточенная работа — несколько человек передавали распоряжения по телефонам, наносили на карты боевую обстановку, оформляли документы.
 
Высокий худощавый подполковник с ровно зачесанными набок волосами дружески улыбнулся мне:
— Капитан Денненбург?— Я Васильев. Здравствуйте.
С начальником штаба артиллерии Приморской армии
майором Н. А. Васильевым мы много раз говорили по телефону, казалось, что знаем друг друга отлично, а вот увидеться довелось впервые (за это время он, кстати сказать, получил очередное звание).
— Прошу сюда, к карте.
 
Васильев коротко обрисовал обстановку, не забыв упомянуть, что начальник артиллерии Приморской армии полковник Н. К. Рыжи очень доволен действиями нашего дивизиона.
Это было приятно слышать, но я уже понимал, что вызван не для выслушивания похвал, и с тревогой ждал продолжения разговора.
 
Васильев, казалось, понял мое состояние и сказал:
А вызвали мы вас, чтобы ознакомить с приказом Ставки. Вопрос решен: уходим из Одессы... Доложите о состоянии дивизиона.
 
Теперь я понимаю, что был тогда неправ. Но в тот момент я с горечью и обидой рапортовал, что, несмотря на непрерывные боевые действия и огромное напряжение сил личного состава, дивизион не только не потерял боеспособности, а напротив — возросло артиллерийское мастерство личного состава, в подразделениях царит высокий боевой Дух. Материальная часть практически полностью исправна— за исключением одного орудия на 1-й батарее, которое вместе с тем хотя и повреждено, но еще способно вести огонь. На -111-й и 39-й батареях заменены лейнеры стволов, теперь износ стволов на 411-й батарее составляет 36, а на 39-й всего 24 процента, и на одной и на другой есть более Двух полных боекомплектов.
Все это я докладывал, стараясь, чтобы начштаба артиллерии OOP понял наши чувства и мысли— мы готовы к бою, мы полны решимости продолжать защищать Одессу.
Васильев молча записывал мои доклад в журнал. Потом он поднял глаза и я увидел, что1)нн полны той же горечи. Спокойно, сдержанно подполковник сказал:
— Есть приказ Ставки. В Крыму — очень трудно. Фашистам удалось взять Перекоп. Крым под угрозой вторжения противника. Поэтому Ставка перебрасывает туда нашу Приморскую армию. Вот, читайте.
 
Васильев протянул мне текст с выдержкой из директивы Ставки: «Храбро и честно выполнившим свою задачу бойцам и командирам Одесского оборонительного района в кратчайший срок эвакуировать войска из Одесского района на Крымский полуостров...»
— Ясно?
— Так точно,— сказал я.
— А нам — не все еще ясно.— внезапно грустно улыбнулся Васильев.— Приказ уходить есть. А вот — как уходить, это пока непонятно.
Только теперь я понял, что мучает сейчас наше командование. Ведь дело теперь не в том хочется или не хочется оставлять город. Приказ есть приказ. А вот как уйти из Одессы, как эвакуироваться с осажденного, прижатого к морю клочка земли? Ведь уход надо осуществить, как говорится, на самых глазах у врага...
— Пока что существует вариант, по которому нашим войскам предстоит поначалу отойти на промежуточный рубеж обороны. Для Южного сектора — это район второго кладбища, 4-й станции Большого Фонтана к пехотному училищу. Там части прикрытия держат рубеж, пока высвободившиеся войска дойдут до порта и начнут погрузку. А в следующую ночь уходят очередные части под защитой арьергарда.
— А нам что же делать?—спросил я.— Мы ведь не можем отходить со своими орудиями...
— В том-то и дело,— сказал Васильев.— По этому варианту вы должны прикрывать огнем отход войск на промежуточный рубеж. Затем взорвать батареи и эвакуироваться из Одессы с первым эшелоном.
— С первым?— переспросил я, понимая, что значит оставить войска на промежуточном рубеже и части прикрытия без поддержки наших батарей. Теперь уж оборона Одессы без участия нашего дивизиона и не мыслилась, он остался основной огневой силой.
— С первым,— подтвердил Васильев.— Но есть еще и другие варианты. Идет проработка. Возможно, что вам придется уходить как раз не первыми, а последними.
Вскоре я узнал об этих иных вариантах. Говорили, что одним из них был предполагавшийся прорыв войск Приморской армии в Крым по суше. Но это предложение сразу отвергли: пройти почти пятьсот километров по тылам фашистских войск, при огромном преимуществе противника в технике, пройти эти километры без танков, с ограниченным числом артиллерии, передвигаясь пешим маршем, было невозможно, это неизбежно обрекало приморцев на окружение и гибель. Другой же вариант и стал тем самым блестящим — прекрасно задуманным и великолепно исполненным— вариантом ухода большой армии, находящейся в контакте с противником, почти всех ее частей, одновременно, в одну ночь. Рожденный коллективной мыслью, этот дерзкий план грозил большим риском, но тщательная его разработка нашим командованием, умелая дезинформация врага, четкость и высочайшая организованность войск позволили его осуществить. Согласно данному плану нашему дивизиону предстояло мощной артиллерийской поддержкой до последнего часа прикрывать скрытый отвод частей OOP с линии фронта. Затем мы должны были взорвать батареи и уходить из Одессы на собственных плавсредствах. Но об этом — чуть позже.
В подавленном настроении возвращался я в дивизион. Как командир я не имел права пока что сообщать полученный мною приказ никому, кроме комиссара, непосредственные исполнители демонтажа приборов тоже должны были соблюдать строгую секретность.
Два месяца защитники Одессы вели бои, два месяца приковывали к городу огромные силы врага, отвлекая их с других участков огромного фронта Великой Отечественной войны. Мы держались и тогда, когда это казалось невозможным, немыслимым. А теперь, когда мы одержали победы над врагом, когда оборона стоит прочно, нужно уходить. И трудно было представить, что пройдет не так много времени, и по этим улицам застучит кованый сапог оккупанта...
Вместе с комиссаром дивизиона мы долго думали над тем, как решить поставленную нам задачу. Пришли к следующему: надо начинать подготовку к уходу, не говоря прямо об этом и осуществляя ее в строжайшем секрете. В то же время надо готовить личный состав к тому, что нам, может быть, придется воевать без пехотного прикрытия, оставшись самыми последними на этом берегу, сражаться до конца, а потом взорвать батареи и — если удастся — отходить. А если нет—принять смерть в последнем бою.
— Ну что ж,— сказал комиссар дивизиона,— мы - люди военные, мы — коммунисты. Свой долг исполним до конца.
 
На следующий день меня снова вызвали в штаб базы. Там подтвердили приказ готовить к эвакуации все приборы, без которых можно обойтись при стрельбе по наземным целям, все оборудование и вооружение, которое не понадобится нам. Одновременно приказали принять от рыбколхоза «Черноморец» три рыболовных сейнера — «Одесский— 1», «Тайфун» и «Красин», произвести их профилактический ремонт, подготовить к морскому переходу, а нашей инженерной службе получить три тонны тола.
 
Все эти распоряжения отдавались устно, лично, никаких письменных приказов об отходе я не видел, и только позже, в день эвакуации армии —15 октября, мне были вручены плановая таблица, калька плановых огней на период отвода войск и калька рекомендованных курсов при следовании сейнеров в Крым.
В те же дни, в первых числах октября, мы узнали, что тяжело заболел командующий Приморской армией генерал-лейтенант Георгий Павлович Софронов, что он отправлен в тыл, а командование армией 4 октября принял генерал-майор Иван Ефимович Петров.
Здесь мне вспоминается один такой эпизод.
Когда Иван Ефимович — уже в должности командарма — прибыл в 25-ю Чапаевскую дивизию, то по старой привычке заглянул па наш корпост. Краснофлотцы поздравили любимого генерала с новым назначением. Завязалась беседа. Иван Ефимович был оживлен, охотно отвечал на вопросы.
 
— Первое, что сделаю,— пошутил он,— прикажу морякам-артиллеристам выдавать доппаек от Приморской армии. Будете получать два пайка вина: один от базы, другой от нас.
Шутку приняли, ибо все прекрасно знали, что ничего этого не будет: генерал Петров отрицательно относился к спиртному, не уважал ни выпивку, ни пьющих.
К слову сказать, у нас в дивизионе не было недостатка как в водке, так в вине, но использовали их в основном для медицинских целей. Как-то представитель учебного хозяйства сельскохозяйственного института, расположенного неподалеку от нашей 411-й батареи, предложил передать в дивизион три тонны чистого спирта. Мы отказались1, посоветовав ему передать все это хозяйство госпиталям. За все время обороны Одессы у нас не было ни единого случая, чтобы кто-то из краснофлотцев или командиров дивизиона оказался нетрезв.
 
И теперь Иван Ефимович Петров подшучивал, зная, что у нас в дивизионе строгие порядки насчет спиртного.
 
Тогда, в первые дни октября, лишь очень ограниченный круг военных — командиров и политработников — знал о полученном приказе уходить в Крым. В последующем круг этот с неизбежностью расширялся: выполнение эвакуационных распоряжений требовало привлечения многих людей, и эти люди, конечно же, догадывались о существе происходящего. Но все это не снижало боевой активности наших частей. Мы, например, продолжали контрбатарейную борьбу, активно поддерживали войска в Южном секторе. Новый командир 25-й Чапаевской дивизии, принявший ее у И. Е. Петрова, генерал-майор Т. К. Коломиец с большой похвалой отозвался о нашей помощи в бою 5 октября. Тогда чапаевцам вместе с частями резерва удалось уничтожить крупную часть фашистов, пытавшуюся наступать в районе Болгарских хуторов и Татарки. Весомый вклад в это внесли и наши артиллеристы, поставившие перед наступающими подразделениями врага сплошной уничтожающий огонь.
За один этот день дивизион выпустил невиданное прежде количество снарядов — 924 : 464 из них пришлись на долю 39-й батареи, 272 —411-й, 191 1-я батареи. Объясняется это среди прочего и тем, что мы перестали экономить боеприпасы. Наоборот, нашей задачей теперь было израсходовать их, выпустить снаряды по врагу.
 
Напряженные бои продолжались и в последующие дни. Противник неуклонно усиливал натиск на позиции войск- OOP: его командование, по-видимому, что-то заподозрило относительно наших дальнейших планов. С фашистской стороны начали работать громкоговорители, призывающие наших бойцов к сдаче. Одновременно проводились мощные воздушные налеты, артобстрелы, атаки следовали за атаками. Но всякий раз фашистов встречал меткий огонь. Пехотинцы, пулеметчики, минометчики, артиллеристы армейских и морских батарей в едином строю отражали врага. Сила нашего сопротивления была такой, что вражеское командование засомневалось — а действительно ли мы собираемся оставлять город? Не раз и не два переходили наши части в контратаки, отбрасывая противника, нанося ему ощутимые потери. Так, 7 октября части Южного сектора при поддержке нашего дивизиона и корабельной артиллерии разгромили и уничтожили 75-й вражеский пехотный полк. Захвачены были орудия, пулеметы, много другой техники и боеприпасов, пленные.
Об этом дне, о мужестве наших артиллеристов хочу рассказать подробнее. Утром несколько вражеских батарей открыли сильный огонь по нашей 1-й батарее. Внезапно прервалась связь. У нас и раньше случались разрывы телефонной линии — при таком обстреле, которому подвергалась теперь 1-я, они были неизбежны. Но одновременно вышла из строя, замолчала и рация. Этот факт очень тревожил. С КП дивизиона мы могли наблюдать часть берега, вблизи которого располагалась 1-я батарея. Сейчас там бушевал пожар, вставали разрывы. Затем раздался сильнейший взрыв. Над батареей поднялся столб дыма...
 
К сожалению, мы не могли оказать Куколеву действенной поддержки — и 39-я и 411-я батареи вели огонь по противнику, наступавшему в Южном секторе. А ясно было, что у Михаила Кузьмича дела обстоят круто.
 
Я приказал начальнику связи дивизиона лейтенанту Адамову направить на 1-ю батарею старшину радистов управления дивизиона Панкратова с рацией. Старшине предстояло выяснить и доложить обстановку. Ведь сильнейший взрыв и столб дыма над батареей мог означать и прямое попадание в погреба с боеприпасами, и гибель ее.
 
Панкратов взял белого жеребца, который являлся любимцем и объектом особой привязанности связистов, рацию и ускакал. Капитану Никитенко, командиру 411-й батареи, я приказал направить на 1-ю батарею его помощника — старшего лейтенанта Рыбакова. В случае гибели Куколева Рыбаков должен был заменить его на посту командира батареи.
Тем временем Панкратов добирался к цели знакомым путем. Много раз сильный и отлично обученный конь выручал связистов, но на этот раз старшине не повезло. Он не успел проскочить участок дороги от Люстдорфа к батарее—снаряд рванул поблизости, жеребец упал на землю и забился в агонии. Старшина рухнул вместе с конем, сильно ушибся, но рация осталась цела. С трудом освободив ногу, прижатую к земле упавшим конем, старшина стал по-пластунски пробираться на батарею. Вокруг на ноле рвались снаряды и мины. Наконец показался каменный забор, ограждавший 1-ю батарею. И вдруг, прямо на заборе, старшина увидел живого Куколева! Командир батареи сидел, прижимая к глазам бинокль, и хрипло, сорванным голосом подавал команды. Обернувшись на миг лицом к орудиям, Куколев заметил Панкратова, перелезающего через полуразрушенный забор. Увидев радиостанцию, все понял и крикнул:
— Передай, все в порядке, веду огонь по пехоте противника!
Вокруг рвались вражеские снаряды.
Когда я услышал по радио голос старшины: «Батарея цела. Куколев ведет огонь», — мне показалось, что у меня гора с плеч свалилась.
Потом уже я узнал, что сильнейший обстрел нанес батарее значительный урон. Четыре снаряда угодили в крышу погреба с боеприпасами, один из таких погребов взорвался — этот взрыв и слышали и видели мы на КП. Внутри другого погреба загорелись заряды, пламя начало подбираться к ящикам со снарядами. Личный состав подачи боеприпасов первого орудия во главе с младшим сержантом Рязанцевым бросился в погреб. Там, посреди снарядных ящиков, уже охваченных пламенем, рискуя взорваться, краснофлотцы гасили пожар. Руководили борьбой с огнем старшины Бодрый и Мойсеенко. Морякам удалось вынести из зоны огня ящики со снарядами, погасить пламя. И все это — под непрерывным вражеским обстрелом! Пока одни батарейцы гасили пожар, вытаскивали снарядные ящики, другие вели огонь. А враг бил по батарее из орудий и минометов... Какое мужество, какая выдержка и организованность нужны были, чтобы в минуты смертельной опасности (взрыв склада боеприпасов мог поднять на воздух всю батарею) под вражеским огнем спокойно и четко выполнять свой долг!
 
Я хочу еще раз добрым словом вспомнить Михаила Кузьмича, Мишу Куколева — умного и смелого командира, патриота своей Родины, тогда совсем еще молодого человека, прекрасного артиллериста. Миша погиб в Крыму, отражая со своей батареей атаку фашистских танков.
Я хочу еще раз вспомнить старшин Бодрого и Мойсеенко. Оба они были костяком батареи, из тех люден, кто создавал и утверждал традиции дивизиона, из тех, кем гордились мы и гордились не зря. Это они в огне спасали и спасли 1-ю батарею. И не раз еще рисковали жизнью, выполняя боевую задачу, и пали, не дойдя до нашей Победы, погибли в легендарном Севастополе.
 
А тогда 1-я батарея вела огонь. К счастью, наши худшие опасения не подтвердились, ее орудия были целы, и куколевцы продолжали сражаться.
 
9 октября противник предпринял еще одну попытку прорыва к Одессе в Южном секторе. В других секторах также шли ожесточенные бои, но главный удар наносился фашистами с юго-запада.
 
На помощь полкам 25-й Чапаевской стрелковой и 2-й кавалерийской дивизий был прислан штабом OOP армейский резерв — батальон 3-го морского полка и бронепоезд «За Родину». Наши батареи поддерживали огнем отражение вражеских атак.
 
Сдержав противника, части OOP сами нанесли контрудар. Фашисты не выдержали и начали беспорядочное отступление. Часть вражеских войск была окружена. Более тысячи солдат и офицеров врага уничтожили наши бойцы в этом бою, захватив много пленных.
Во второй половине дня мне передали записку от командира бронепоезда «За Родину» старшего лейтенанта М. Чечельницкого: «Все снаряды израсходовал. Прошу прислать 45-миляиметровые снаряды и поддержать огнем». Мы тут же отправили с 411-й батареи 200 сорокапятимиллиметровых снарядов. Одновременно огонь дивизиона накрыл батареи врага, стремившиеся уничтожить бронепоезд.
 
К 12 октября атаки противника выдохлись. Не добившись успеха ни на одном из направлений, фашисты начали переходить к обороне. По дошедшим до нас разведданным, штурм Одессы они перенесли на весну 1942 года.
Изображение
 
До последнего снаряда
 
Бои первой декады октября привели, таким образом, вражеское командование в недоумение. Получаемые ими отрывочные сведения о нашем отходе никак не подтверждались развитием событий. Мы не уступали врагу ни пяди земли, яростно оборонялись и контратаковали, обрушивали на него разящий огонь. По мнению вражеского командования, собирающийся уходить противник должен был вести себя иначе. Конечно, свою роль сыграли и другие меры дезинформации, тщательно разработанные нашими штабами. Не понимая толком — что же происходит, фашисты стали окапываться и укреплять свои позиции.
 
А тем временем из Одесского порта по ночам уходили в Крым госпитали, тылы, службы снабжения, вывозили промышленное оборудование, эвакуировали гражданское население, некоторые воинские части. Уже к 6 октября покинула Одессу наиболее боеспособная 157-я стрелковая дивизия полковника Д. И. Томилова, был вывезен дивизион гвардейских минометов PC. Эвакуация шла полным ходом. Ежедневно отправлялось из порта от трех до шести транспортов: делалось все для того, чтобы свести до минимума количество грузов и войск, которые предстояло вывезти из Одессы в последнюю ночь.
 
На рассвете 14 октября командир Одесской военно-морской базы контр-адмирал И. А. Кулишов довел до сведения командиров частей базы выписку из плановой таблицы обеспечения отвода войск. Эта таблица, как и весь отход приморцев, была разработана штабом OOP и штабом Одесской ВМБ. Когда я познакомился с задачей нашего дивизиона, стало ясно, что нам выпала нелегкая и сопряженная с немалым риском задача.
 
По окончательно утвержденному плану уход войск из Одессы осуществлялся одновременно — в одну ночь. Главные силы снимались с фронта под прикрытием арьергардов с наступлением темноты. Затем уходили батальоны прикрытия. Прямиком с фронта они следовали в порт, где каждой части был расписан и маршрут следования и причал посадки на суда.
 
Отвод войск с линии фронта, начинающийся в 19.00 15 октября, отход батальонов прикрытия, начинающийся в 22.00, должны были прикрывать своим огнем корабли Черноморского флота и наши батареи. Дивизиону предстояло с 10.00 15 октября и вплоть до 2.30 16 октября вести огонь по указанным штабом целям. Тем самым мы оставались последними защитниками Одессы, оставались прикрывать город и порт и тогда, когда на линии обороны уже не будет стрелковых частей. И только глубокой ночью нам предстояло, взорвав батареи, на шлюпках выйти в море, перебраться там на сейнеры и на них уйти в Севастополь.
 
Обследование выделенных нам трех сейнеров, проведенное инженер-лейтенантом Мотыльковым и воентехником 2 ранга Волкашом, привело к неутешительным выводам. На всех сейнерах были изношены двигатели, в плохом состоянии находились деревянные корпуса, отсутствовало аварийное и спасательное имущество. Устранить эти недостатки своими силами мы не могли. Ясно было, что выход в море на таких плавсредствах рискован. Но ясно было и другое — других плавсредств нет, взять их просто негде. Нужно сделать все, чтобы хоть как-то приспособить сейнеры к морскому переходу.
 
Все три суденышка могли поднять на борт не более 120 человек. А в дивизионе — даже без 6-й батареи (она охраняла порт и в боевых действиях не участвовала) — оставалось свыше 600 человек. Грузоподъемность сейнеров определила нашу задачу: нам предстояло заранее отправить в порт всех, кто не был крайне необходим для ведения стрельбы и обороны батарей. Оставить надлежало только 120 человек. Остальные должны были уйти в Севастополь вместе с войсками.
 
В число остающихся вошли командир и комиссар дивизиона, командиры и политруки батарей, старшины, командиры орудий и отделений подачи боеприпасов, штатные специалисты — огневики, группы наземной обороны батареи. Именно этим людям предстояло обеспечить ведение огня с 21.00 пятнадцатого октября до 2.30 шестнадцатого октября. Затем уничтожить полностью матчасть— орудия, приборы, силовые установки, оборудованные сооружения — и уходить.
 
Надо ли говорить, что на долю остающихся выпадало огромное физическое и психологическое напряжение. 411-ю батарею, например, обычно обслуживали 280 бойцов, а предстояло оставить не более 38—40, и этими силами обеспечить не только стрельбу батареи в усиленном темпе, но и боевое охранение ее. И это в тех условиях, когда перед ними не останется уже никого, когда никто не сможет прийти им на помощь в случае прорыва врага. Тогда придется взрывать батареи совсем в иной обстановке и гибнуть вместе с ними... Это, конечно, являлось крайним случаем, но и такой случай мы должны были предусмотреть.
 
В 16.00 14 октября мы провели инструктивное совещание командиров батарей, политруков, секретарей партийных организаций, на котором объяснили порядок ведения огня и в последний раз уточнили список тех, кто уходит с арьергардом.
 
На батареях и в штабе дивизиона готовились к отходу. Все, что можно и нужно было вывезти, уже было отправлено или отправлялось с первой группой бойцов. Остальное готовилось к взрыву. Начальник штаба дивизиона капитан В. П. Терехов возглавил личный состав, не входящий в группу прикрытия. Им предстояло сняться в 21.00 вместе с войсками и грузиться на корабли в порту.
 
Остающихся по моему приказанию переобмундировали: всем им выдали ватники и сапоги, всех вооружили автоматами, гранатами, ручными и станковыми пулеметами, каждый получил два комплекта боезапаса и продовольствие на трое суток. Ведь не исключалась и возможность того, что нам придется сражаться в тылу врага, действовать как стрелковое подразделение.
Приказания исполнялись точно и мгновенно. Высокая степень организованности укрепляла надежду, что все пройдет хорошо. Должен сказать, что горечь по поводу нашего ухода из Одессы в эти дни и часы отступила, ее оттеснили тысячи важных дел - переживать было некогда, все занимались срочной и трудной работой.
 
15 октября 1941 года стало одним из самых напряженных дней в жизни дивизиона.
Ровно в 10.00 все наши батареи открыли огонь по боевым порядкам врага. Корпосты давали целеуказания. Огонь периодически прекращался, затем возобновлялся с новой силой. Противник молчал, не отвечал на обстрел. Судя но всему, враг посчитал этот обстрел артподготовкой перед наступлением и решил поберечь снаряды для огня по нашим наступающим войскам.
 
Чередуя интенсивный артобстрел с молчанием батарей, мы вводили в заблуждение вражеское командование, заставляли его нервничать и недоумевать. Обычно во фронтовых условиях окончание обстрела означает начало атаки. Поэтому с окончанием обстрела пехота противника выдвигается из укрытий и блиндажей в переднюю линию, чтобы встретить наступающих огнем. Но сейчас наступление не начиналось, а через какой-то промежуток времени возобновлялся артобстрел. И снова пехоте врага нужно было спешно укрываться от огня...
 
Гак развивались события в тот день. В 15.00 но приказанию штаба базы я перенес свой КП с Большефонтанского мыса на КП 411-й батареи. Наш КП на мысу был уничтожен.
К 19.00 командир 1-й батареи старший лейтенант Куколев доложил, что установил связь с батальоном прикрытия. Начат отвод с фронта основных сил обороны.
«Все идет по плану»,— подумал я.—«Пока все идет по плану»...
— Усилить огонь!
Быстро темнело.
Сентябрь 1941-го выдался теплым, мягким. Но в первую педелю октября стало холодней, задули ветры, начались осенние штормы, заметно усилившиеся к середине месяца. День 15 октября был прохладным и ветреным. С моря тянуло запахом йода, он пробивался даже сквозь дым и порох.
С корпоста у Дальника позвонил старший лейтенант Ишков. Он доложил, что «хозяйство свертывается». Это означало, что штаб артиллерии 25-й Чапаевской дивизии уходит.
— Что противник?— спросил я.
Это было главной нашей заботой и тревогой — как бы враг не понял, что происходит, как бы не ударил, не смял части прикрытия, не ворвался в город...
— Ракеты кидает — освещает передний край. А в целом пока спокойно, все тихо.
— Собирайтесь и следуйте к Никитенко,— приказал я.
Корпост закончил свою работу: он возвращался на родную батарею. Тревожась за 1-ю, я снова связался с Куколевым, попросил доложить обстановку.
— Все нормально, — спокойно отрапортовал он. — Пулемет противника с интервалом в пять-десять минут простреливает перемычку. Больше ничего существенного.
Это успокаивало. Если противник, как обычно, простреливает перемычку Сухого лимана, значит, опасается, что мы можем предпринять ночной удар. А коль скоро так, нашего отхода они сейчас не ждут...
— Сворачивайте корпост, отзывайте его на батарею.
Дивизион продолжал вести интенсивный огонь.
С наступлением темноты, как и было предусмотрено планом, закрепленные за нами сейнеры вышли в исходные точки: «Тайфун» на траверз пляжа Люстдорф, «Одесский-1» в район дачи Ковалевского, «Красин» в бухту пляжа Аркадии. Но как только «Тайфун» подошел к Люстдорфу, его заметил враг и батареи противника открыли огонь. Я передал на сейнер приказ отойти в район дачи Ковалевского и ждать.
— Сильная волна,— ответили с «Тайфуна».— Якоря могут не удержать. Тогда понесет на камни.
С моря заходил свежий ветер. Под берегом гремел сильный накат. Начинался шторм. Все это очень беспокоило меня — сможем ли мы в такую погоду пройти на шлюпках большую прибрежную волну, сможем ли провести пересадку на сейнеры?
— Иван Николаевич,— сказал я Никитенко,—направьте на берег старшину Москвича с группой краснофлотцев, пусть попробуют высадиться на сейнер, сделают пробный рейс. Старшину я хорошо знал: это был мужественный, энергичный младший командир, целеустремленный и настойчивый. И если уж у него не получится, то дело плохо....
Как мы и опасались, первая попытка пройти прибой на шлюпке не удалась. Тогда Москвич обратился за помощью к местным рыбакам. Старшина был уверен, что они помогут ему провести шлюпку к сейнеру. Но накат волны все возрастал, попытки рыбаков выйти в море тоже оказались безуспешными. Сильный прибой отбрасывал лодку на берег, переворачивая ее. Становилось ясно, что осуществить ночью, в такую погоду, в районе дачи Ковалевского с открытого каменного берега погрузку личного состава в лодки и доставку его на сейнеры мы не сможем. Подойти же близко к берегу судно не могло из-за малых глубин, а накат волны между тем все усиливался.
 
Комиссар дивизиона предложил производить погрузку за Большефонтанским мысом — на Золотом берегу. Там, конечно, было потише. Но там не было шлюпок, а наши провести туда, конечно, не удалось бы. Небольшая пристань, которая раньше имелась на Золотом берегу, уже взорвана.
 
Оставался единственный выход: отправить наши сейнеры в порт, а после выполнения задачи и взрыва батарей личному составу дивизиона на машинах совершить туда ускоренный марш-бросок. И там уже грузиться. Все другое было связано с риском оставить людей дивизиона на берегу.
 
Я доложил контр-адмиралу И. А. Кулишову о нашей пробной высадке на сейнер и ее неудаче, попросил разрешения на изменение плана отхода. После некоторого раздумья Кулишов ответил:
— Когда выполните боевую задачу и уничтожите батареи — это все под вашу персональную ответственность!— тогда можете действовать самостоятельно. По обстановке. Ясно?
Это фактически было разрешением на изменение плана отхода. Связавшись с капитаном Шкирманом, я спросил: сможет ли он обеспечить посадку на сейнер своих люден.
В районе Аркадии имелась небольшая бухточка, позволявшая и при такой погоде провести посадку па судно. Ведь самым важным этапом являлся выход лодок в море. Евгений Николаевич сказал, что справится с этой задачей.
— Вы уверены, что сможете высадиться на «Красин»?
— Уверен,— ответил Шкирман.
 
Я принял решение об изменении плана отхода. Теперь личному составу 1-й и 411-й батарей и управлению дивизиона надлежало после выполнения боевой задачи и взрыва батарей собраться на 411-й, совершить ночной бросок на машинах в порт И там погрузиться на сейнеры. Экипажам «Тайфуна» и «Одесского—1» было передано приказание идти в Практическую гавань Одесского порта и ждать нашего прибытия. Личный состав 39-й батареи грузился на «Красин» в Аркадии и следовал своим маршрутом.
 
Если бы я мог предвидеть все, что ожидало «Красин»- во время перехода в Крым, я, конечно, приказал бы отправить в порт и его. И тогда бойцы и командиры 39-й батареи не испытали бы того, что выпало на их долю. Но предугадывать все обстоятельства на войне не дано никому...
 
Изменение в плане, коррективы, которые внесла резко ухудшившаяся погода, должны были сказаться и на времени проведения всех наших мероприятий. Ведь нам предстояло еще совершить ночной марш. От 1-й батареи до порта — не менее 25 километров. А враг в полосе действий Восточного сектора находится куда ближе. Если противник поймет, что наши войска оставили свои позиции, и двинется в город, он поспеет к порту раньше нас. Вдобавок ко всему еще из штаба базы сообщили о возможном минировании дорог, ведущих в город, которое должно осуществляться частями прикрытия. Все это заметно усложняло нашу задачу. Теперь нужно было организовать проверку маршрута движения нашей колонны. Я решил, не мешкая, послать с машиной rpyrlny разведки во главе с воентехником 2 ранга Волкашом, уроженцем Одессы, хорошо знавшим город, все входы и выходы из порта.
 
Подготовка эвакуации личного состава дивизиона занимала много времени и сил. Но, конечно же, не это являлось нашим основным занятием, нашей главной задачей. Батареи вели огонь. Строго по плану, разработанному командованием, мы били по целям на переднем крае и в тылах противника, обеспечивая огневое прикрытие для отвода войск с главного рубежа обороны Одессы. Именно для выполнения данной боевой задачи мы и были оставлены.
В готовности находились и группы прикрытия — те, кому предстояло занять огневые позиции вокруг батарей — боевое охранение. Когда уйдут с фронта арьергарды Приморской армии, когда мы останемся одни, мы должны будем взрывать батареи. Если противник успеет подойти к огневым позициям, боевое охранение вступит с ним в бой, чтобы дать 'возможность своим товарищам взорвать орудия. Тогда нам, конечно, уже не удастся уйти, но задачу мы выполним до конца.
 
Каждый спокойно и надежно делал свое дело. Но я, командир дивизиона, обязан был вникать во все вопросы, предусмотреть все возможное. Я любил свой дивизион, его людей, надеялся, что нам удастся вывести личный состав, сохранить для будущих боев. И старался обеспечить это.
 
В 23.00 части прикрытия в районе Сухого лимана передали командиру 1-й батареи старшему лейтенанту Куколеву условный сигнал: «Ухожу спать, принимай вахту». Это означало, что они снимаются с позиций. Теперь куколевцы оставались одни.
 
Мы усилили огонь батарей и выставили боевое охранение, усиленное станковыми пулеметами. Теперь все зависимо от того — удастся ли нашим частям оторваться от врага, оставшись незаметными.
 
Через пятнадцать минут я получил сообщение нашего начальника штаба капитана Терехова: личный состав дивизиона, не участвующий в прикрытии войск, отбыл в порт для погрузки.
И снова ночь, тревога, ветер и грохот орудий. Уже много часов дивизион стрелял по врагу. Человеку, далекому от артиллерии, трудно даже представить себе, что это такое — вести интенсивную стрельбу из тяжелых орудий с сокращенными расчетами. Вести ее долго, без отдыха, через каждые 10—15 секунд, заряжая пушки. А если добавить к этому грохот выстрелов, бывших по барабанным перепонкам, едкий запах отработанных газов... От долгой и непрерывной стрельбы раскаляются стволы пушек. На них кидают мокрую ветошь, хотя бы так немного их охлаждая. Валит пар. Но, изнывая от жары и перенапряжения, неутомимо работают артиллеристы. Словом, трудно передать, с каким мужеством и самоотвержением действовали наши ребята в ту ночь. Каждый работал за пятерых. Каждый знал, что мы остаемся последними в обороне. И все были исполнены решимости выполнить приказ. Чего бы это ни стоило.
 
Уже после 23.00 я опросил командиров батарей о расходе боеприпасов и предупредил, что нужно чуть снизить темп огня, чтобы снарядов нам хватило до указанного в плане срока — 2.30. Теперь орудия 39-й и 411-й батарей вели огонь чуть пореже, у расчетов появилась возможность отдыхать, чередуясь друг с другом.
 
Около 2.00 телефонистка штаба базы сообщила нам, что прекращает связь.
— Желаю вам удачи,— сказала она и затем повторила,— Желаю вам удачи...
Теперь нам ждать приказов было неоткуда.
В 2.00 несколько вражеских батарей открыли огонь по позиции Куколева. Чтобы избежать лишних потерь, я приказал Михаилу Кузьмичу временно прекратить огонь и укрыть личный состав батареи, а Шкирману и Никитенко переключиться на подавление вражеских батарей. Около получаса ушло на то, чтобы заставить фашистов замолчать. Затем 1-я батарея вновь начала стрельбу.
 
2.30 шестнадцатого октября. По плану к 3.00 корабли и транспорты с войсками Приморской армии в основном должны уже уйти из порта, взяв курс на Севастополь. Нам надлежит взрывать батареи. Но у нас еще были снаряды. Перерыв в стрельбе, вызванный вражеским артналетом, не позволил 1-й батарее расстрелять к сроку свой боезапас.
 
Обстановка в нашем районе Южного сектора подтверждала, что противник не догадывается об уходе наших войск. Правда, что происходит сейчас в Западном или Восточном секторах обороны, мы уже не могли знать.
 
И все-таки, как ни тревожно мне было, очень не хотелось допустить, чтобы батареи были взорваны вместе с остающимися еще боеприпасами. Мы два с лишним месяца стреляли по врагу, экономили снаряды, рассчитывая продержаться подольше. Теперь фашисты должны были получить свою «порцию» сполна. И я сказал Куколеву:
 
— Давай, Михаил! Торопись, но дай им жизни на полную катушку!
В 3.00 старший лейтенант Куколев доложил, что 1-я батарея закончила ведение огня.
— Даже учебные «огурцы» выпустил,— сказал он.— Ничего не осталось...
— Приступайте,— ответил я, сдерживая волнение.
Настал горький час расставания с нашими батареями,
с их пушками. Мы любили свое оружие, ему отдавали свои силы, свою заботу, и иногда казалось, что орудия помнят об этом. Они тоже сделали все, что могли и даже больше того, они не были для нас просто глыбами металла. Краснофлотцы любили свои тяжелые орудия, иногда даже разговаривали с ними, как с живыми. И вот теперь — взрывать... Я понимал, какие чувства испытывают сейчас бойцы 1-й батареи, но выбора у нас не было.
— Приступайте. «Море кипит»,— повторил я.
Изображение
 
Мы вернёмся, Одесса!
 
«Море кипит»— это был условный сигнал для взрыва батареи.
39-и 411-я, у которых оставалось ещё немного снарядов, вели мощный огонь по левому флангу фронта: их залпы должны были заглушить грохот взрывов на 1-й батарее.
Последним старший лейтенант М. К. Куколев взорвал свой железобетонный КП. Перед этим доложил, что с «игрушками» покончено, результаты проверил — все по плану, оставляет КП и добавил: «слушайте в телефонную трубку...»
 
Я слушал. Долго, невыносимо долго тянутся секунды. Молчание, тихое потрескивание на линии.
 
Наконец следует мощный взрыв. Вот и все — 1-й батареи больше нет...
Через двадцать минут капитан Шкирман доложил, что 39-я батарея стрельбу закончила, боеприпасов больше не осталось.
— «Морс кипит»,— сказал я Евгению Николаевичу.— Понял меня?
— Вас понял. Приступаю.
Через несколько минут он доложил, что орудия батареи уничтожены.
— С КП ухожу. До встречи!— голос Шкирмана был бодр, и я понимал, что капитан бодрится сам и подбадривает нас, пока еще остающихся здесь.
 
Теперь настала очередь самой крупной — 411-й батареи. Она полностью израсходовала боезапас. К орудиям, дизелям, в погреба и казематы этого огромного подземного завода были заложены ящики со взрывчаткой, подведены электрические провода. Капитану Никитенко оставалось отвести людей в укрытия, подключить провода к подводной машинке и крутнуть ключ.
 
Но я еще не давал разрешения на подрыв батареи: не подошли машины с бойцами Куколева. Они готовились выехать к нам сорок минут назад — этого времени вполне хватало на дорогу, но их все не было. Дорога же, по которой планировался маршрут машин 1-й батареи, проходила рядом с огневой позицией 411-й. Во-первых, взрыв мог повредить дорогу, с другой стороны, если машины Куколева окажутся поблизости в момент подрыва, может пострадать и личный состав. Ожидание затягивалось.
 
Задержка была непонятной и тревожной. Подумалось даже, что Михаил Кузьмич не понял меня, или обстоятельства вынудили его вести машины прямиком в порт.
Но, что бы там ни было, больше ждать нельзя. Надо взрывать батарею.
— Пора,— сказал я Ивану Николаевичу Никитенко.— Приступайте.
— У нас все готово,— глухо ответил тот.— Личный состав в укрытиях, мы начинаем...
Один за другим следуют мощные, оглушающие нас взрывы. Когда они стихли, комиссар дивизиона старший политрук Резчиков и капитан Земцов выбираются наверх: они обязаны проверить полноту уничтожения батареи. Я все еще оставался на KI1 вместе с командиром 411-й. Но вот отдаются последние распоряжения. Мы тоже поднимаемся наверх, оставляя командный пункт.
 
И еще один взрыв — куски камня и металла взлетают в небо. Теперь нужно торопиться.
Боевая задача выполнена дивизионом полностью. И мною вновь овладевает чувство тревоги. Где куколевцы? Удастся ли вывести личный состав 411-й батареи? Что со Шкирманом? Смогли ли они погрузиться на сейнер?
 
Комиссар вернулся с бывшей огневой позиции, сказал, что взорвано все.
— Все проверил, все обошел. Ничего не оставили.
У штаба собираются краснофлотцы, командиры управления дивизиона и 411-й батареи. И в это время из тьмы выкатывают машины. Ко мне подбегает старший лейтенант
Куколев:
— Разрешите доложить? В Люстдорфе наша передовая машина в темноте врезалась в подводы, которыми оказалась перегорожена дорога. В первую минуту мы решили, что засада, спрыгнули, изготовились к бою. Однако тут же выяснилось, что вся улица просто перекрыта подводами по всей ширине и никого здесь нет. Первая машина при столкновении получила повреждения. Отсюда и задержка...
Ну что же, так или иначе, мы снова все вместе.
— По машинам!
Колонна из семи грузовиков медленно двинулась по дороге. Здесь собралась вся наша группа прикрытия, не считая людей капитана Шкирмана и контрольной группы воентехника 2 ранга Волкаша, посланной вперед, на разведку пути.
 
Нас было около ста человек, у нас было четыре станковых и семь ручных пулеметов, автоматы и карабины, ручные и противотанковые гранаты. Мы ощущали себя немалой силой, и пусть враг попробует остановить нас, пусть попробует помешать нам...
 
Несмотря на огромное напряжение этого дня, бессонные ночи, несмотря на физическое изнеможение, все находились в полной боевой готовности, испытывали чувство удовлетворения. Мы сделали все, что было нам приказано — и даже больше того. И теперь мы ехали по темной ночной Одессе в решимости пробиться к своим сквозь любые преграды.
В районе 16-й станции Большого Фонтана кто-то крикнул нам на темной улице:
— Возвращайтесь, товарищи!
 
И сквозь гул мотора я услышал ответ из кузова:
— Мы вернемся, ждите!
Ночь была тихой. Высоко в небе изредка пролетали самолеты, над городом покачивались редкие осветительные бомбы на парашютах. Проехали мимо артучилища, выехали к Куликовому полю, свернули на Пушкинскую. Улицы были тихи и безлюдны.
Но вот, наконец, и порт. Здесь в беспорядке стояли разбитые машины, бродили брошенные кони, горели штабеля какого-то имущества. В Практической гавани у причала нас ждал сейнер «Одесский-1», «Тайфуна» почему-то не было, в гавань он так и не пришел.
 
Не теряя времени, начали погрузку. Тридцать человек под командованием воентехника 2 ранга Волкаша погрузились на сейнер, и «Одесский-1» отошел, взял курс на Крым. На берегу оставалось около семидесяти человек. Здесь же к нашей группе присоединилось несколько бойцов, отставших от своих частей. Беспокоиться уже не приходилось: в порту еще оставались корабли — они стояли на рейде, а в гаванях туда-сюда сновали барказы и буксиры.
Шел шестой час утра 16 октября, когда к нашему причалу подошли буксир и барказ. Мы привели в негодность автомашины и начали погрузку. Небо серело, приближался рассвет. Сильный ветер бил в лицо, брызги морской волны стекали по щекам. Они были солеными, как слезы.
 
На рейде нас ждал крейсер «Красный Кавказ», на борту которого уже находились бойцы частей прикрытия. Через несколько минут корабль дал ход.
 
И вот я снова стою на палубе и смотрю на удаляющуюся Одессу. Прошло едва девять месяцев с того дня, когда я прибыл сюда. Но сколько довелось пережить, сколько событий произошло! И снова я гляжу на уходящий берег— на Большефонтанский мыс, где находится наш КП, смотрю туда, где сражались, где погибли наши батареи...
 
Над городом поднимались столбы дыма: перед отходом были взорваны все военные сооружения.
Я не обещал себе, что вернусь в Одессу. Я знал, что военные пути трудны и непредсказуемы, может случиться и так, что война оборвет мои дороги. Но я твердо знал — мы вернемся. Наши — вернутся.
Крейсер уходил все дальше в море.
 
Леонид Соболев позже напишет:
«Когда Одесса была фактически оставлена, когда армия уже шла па транспортах в Крым для боев на Ишуньских позициях, и морские полки — Первый и Третий — уже грузились ночью на последние транспорты, и когда окопы перед румынами были пустыми,— морские батареи Одессы день и ночь били по всему фронту, создавая у врага впечатление подготавливаемого нами решительного удара. Выпустив последние снаряды, батарейцы взорвали на рассвете орудия и ушли... последними из Одессы».
 
Мы шли в Севастополь, а меня не отпускала тревога: что с «Красиным», почему не пришел «Тайфун», как доберется Волкаш с людьми на «Одесском-1»?
 
Потом оказалось, что беспокоился я не зря. После взрыва 39-й батареи личный се состав во главе с капитаном Е. Н. Шкирманом в ночной темноте погрузился на лодки и, с большим трудом преодолевая волны, добрался до стоящего неподалеку от берега сейнера «Красин». В пятом часу утра шкипер сейнера Георгий Иванович Сила дал судну ход, взяв курс на Тендру.
Плохое состояние сейнера, маломощность его двигателя, ухудшавшаяся погода — все это вынуждало идти вблизи от берегов, чтобы в случае гибели судна спастись вплавь — спасательно-аварийных средств на «Красине» не было.
 
Слабенький двигатель не справлялся с крутой волной, поэтому над сейнером подняли еще и парус. С рассветом шторм продолжался, он начал стихать только к вечеру. Ночь прошла благополучно. А утром второго дня плавания, 17 октября, вахтенный у зенитного пулемета комендор Сажнев обнаружил вражеский самолет-разведчик. К вечеру сейнер настигли бомбардировщики противника. Одна атака следовала за другой. «Красин» вел огонь из зенитного пулемета, но что мог сделать слабосильный тихоходный сейнер, практически не вооруженный, против целой группы стервятников?
 
Осколками бомб был поврежден двигатель, разорван парус, в трюм начала поступать вода. Краснофлотцы заделывали пробоины, откачивали воду и вели бой с самолетами.
Когда бомбардировщики ушли, все облегченно вздохнули. Но оказалось — рано. Со стороны солнца неожиданно спикировали на сейнер «мессершмитты». Их было около десятка, и всю мощь своего огня они обрушили на беззащитное суденышко. Вражеская пуля настигла комендора Биденко, у пулемета был сражен комендор Сажнев, появились раненые.
В эти тяжелые минуты мужественно и самоотверженно держались лейтенант Задорожный, старшина Литвинов, краснофлотец Роменский, сержанты Чмых и Сагайдачный. военфельдшер Зина, фамилию которой установить мне так и не удалось. Только когда стемнело, сейнер перестал подвергаться атакам с воздуха.
 
Пока не починили двигатель, дрейфовали. Во время дрейфа потеряли ориентировку, а компас к тому времени был уже испорчен. Лишь к утру сейнеру дали ход. Шли по интуиции шкипера. И только еще через сутки перед ними открылась земля. В темноте скрытно, заглушив мотор, под одним парусом подошли к берегу. Неизвестно было — что за берег, нет ли тут фашистов...
Для разведки спустили на воду двух краснофлотцев на самодельном плотике. У самого берега разведчиков остановил окрик:
— Стой! Кто такие? Куда плывете?
— Немцев нет?— спросили с плота.— Где мы?
— Вы в районе Ак-Мечети. Немцев нет. А вы откуда?
— Из Одессы,— сказал один из разведчиков.— Идем в Севастополь.
— Заходите в бухту.
 
Когда на рассвете истерзанное суденышко подошло к причалу, Шкирман увидел среди встречающих знакомую высокую фигуру полковника Николаева, бывшего начальника артиллерии Одесской базы, а теперь начальника местного гарнизона. Санитарная машина, ждавшая на пристани, увезла раненых. Выгрузили вооружение и имущество. Убитых похоронили с воинскими почестями.
 
А когда вернулись с похорон, то сейнера своего не увидели: он затонул. «Красин», словно исполнив свой долг, исчерпав последние силы, погрузился в воду прямо у пирса, только мачты торчали над водой.
 
На машинах добрались из Ак-Мечети в Севастополь. Так завершился переход на «Красине».
Сейнер «Одесский-1» мужественно прошел сквозь шторм, его не обнаружили вражеские самолеты, и через двое с половиной суток рейса он добрался до траверза устья реки Кача, где — поскольку кончилось горючее — приткнулся к песчаной прибрежной мели. Добравшись до берега, воентехник 2 ранга Волкаш вышел к 10-й береговой батарее, разыскал меня по связи в штабе флота и доложил о прибытии его группы в Крым. Я сразу же связался со службой тыла флота, и за «Одесским-1» выслали буксир.
 
Сейнер «Тайфун», на котором было трое краснофлотцев, так и пропал без вести. Почему он не прибыл в Практическую гавань, какой стала судьба его маленького экипажа — осталось неизвестно.
 
19 октября во второй половине дня, приведя себя в порядок, вместе со всеми командирами нашего дивизиона я прибыл в гостиницу, где размещались штабы OOP и Приморской армии. Там я нашел контр-адмирала Г. В. Жукова и генерал-майора И. Е. Петрова. Доложил о выполнении боевой задачи и прибытии личного состава дивизиона в Крым.
— Знаете,— сказал Петров Жукову,— отдайте мне этот дивизион.
 
Я уже знал, что генерал Петров продолжает командовать Приморской армией, сохраненной как отдельное боевое соединение, а Одесский оборонительный район, которым командовал Жуков, естественно, расформирован после нашего ухода из Одессы.
— А зачем он вам, — улыбнулся Гавриил Васильевич.— Они же теперь нищие, матчасти у них нет. Зачем они вам без пушек?
— Пушки я им дам. Матчасть найдется. А вот людей таких — где еще найдешь? — сказал Иван Ефимович.
— Не могу,— засмеялся Жуков.— И рад бы, да не имею права. Дивизион-то флотский.
Тогда же в штабе флота я оставил подробный отчет о боевых действиях 42-го отдельного артиллерийского дивизиона Одесской военно-морской базы.
 
Как известно, основой обороны города было нерасторжимое единство усилий всех его защитников — пехотинцев, летчиков, армейских артиллеристов, саперов, моряков боевых кораблей. И, конечно, наших батарей. Нельзя не отметить и тружеников тыла — рабочих одесских заводов, которые не только стояли у станков дни и ночи, обеспечивая фронт, но и сами сражались на передовых линиях, женщин Одессы, отдававших свою кровь раненым, спасавшим их в госпиталях, вырывших сотни километров рвов, окопов, траншей, стойко переносивших и жажду, и обстрелы, и бомбежки, нельзя не сказать о портовиках, которые под обстрелом выгружали боеприпасы, продовольствие, снаряжение, о железнодорожниках, о партийных и советских работниках, которые не смыкали глаз в тылу и первыми поднимались в атаку на фронте. Только все вместе и могли мы отстаивать город перед натиском во много раз превосходивших сил противника.
 
Наш дивизион во время обороны был главной, а после гибели 412-й и 21-й батарей, практически единственной мощной огневой силой оборонительного района. Взаимодействуя с боевыми кораблями Черноморского флота, авиацией, армейской артиллерией, стрелковыми частями Приморской армии, дивизион придавал устойчивость обороне. За время боевых действий тремя его батареями было выпущено по различным целям свыше 9 тысяч снарядов больших калибров. Дивизионом подавлялись фашистские батареи, обстреливавшие город и порт, уничтожались танки и броневики, от его огня противник понес большие потери в живой силе: по неполным данным, было убито свыше 6,5 тысячи вражеских солдат. Личный состав дивизиона принимал непосредственное участие в боях в рядах Первого морского полка двумя батареями малокалиберных пушек, в составе подвижной группы резерва OOP, проявил героизм и мужество. Работа наших артиллеристов была удостоена многих благодарностей командиров войсковых соединений и штаба Одесской военно-морской базы. Все задания командования, включая последний приказ о прикрытии артогнем отхода войск Приморской армии из Одессы, дивизион выполнил полностью.
 
Я писал все это, а перед глазами вставали лица моих товарищей, в памяти возникали снова горячие дни боев за Одессу. Я писал свой рапорт с гордостью за бойцов и командиров своей части. Штаб флота, оценивая нашу работу, отметил, что командование дивизиона отлично руководило действиями батарей, воспитанием и обучением личного состава.
Указом Президиума Верховного Совета СССР от 29 декабря 1941 года в числе группы защитников Одессы орденами Красного Знамени, Красной Звезды, медалью «За боевые заслуги» было награждено девятнадцать командиров и краснофлотцев 42-го отдельного артиллерийского дивизиона береговых батарей.
 
По нашей части тогда уже не было. Награды находили нас в других подразделениях, на различных участках фронта Великой Отечественной войны.
После 21 октября, когда весь прибывший в Севастополь личный состав нашего бывшего дивизиона собрался во флотском экипаже, его использовали при спешном формировании новых частей.
 
Бывший командир 39-й батареи капитан Е. Н. Шкирман был назначен командиром новой 130-миллиметровой береговой батареи, создаваемой на Азовском побережье. Командир 411-й батареи капитан И. Н. Никитенко получил под свое командование батарею на Северной стороне в Севастополе. Бывший командир 1-й батареи старший лейтенант М. К. Куколев был откомандирован в Керчь на должность командира 735-й батареи. Меня направили начальником артиллерии во вновь формируемую Туапсинскую военно-морскую базу.
Часть наших артиллеристов осталась на батареях Севастополя. Других краснофлотцев направили на формировку 76-й бригады морской пехоты в Минеральные Воды. Мы расстались со своими боевыми друзьями: с кем надолго, с кем — уже навсегда...
О судьбах артиллеристов 42-го дивизиона я узнавал на фронтовых дорогах при случайных встречах с однополчанами или просто знакомыми, из газет, потом уже — после Победы — мы стали встречаться. Те, кто дожил до нашей великой Победы, кому выпало счастье жить. А многие и многие наши товарищи навсегда остались там, в сорок первом, в сорок втором и в других годах той, такой долгой войны.
 
Под Керчью, отражая танковую атаку, пал смертью героя Михаил Кузьмич Куколев. В Севастополе, в дни последнего вражеского штурма, погибли бесстрашные наши старшины Мойсеенко, Бодрый, Москвич, Бут. Смертью храбрых, командуя огнем на наблюдательном пункте, погиб младший лейтенант Навроцкий.
 
Многие краснофлотцы дивизиона стали защитниками -знаменитого Матвеева кургана, где приняла свой первый бой 76-я бригада морской пехоты. Многие погибли там.
Вот что написал мне после войны снарядный второго орудия Г. С. Свириденко 411-й батареи: «Бои на Матвеевом кургане шли жесточайшие. Нас обстреливали, бомбили, утюжили танками, а потом снова шли в атаку фашистские цепи. Но мы стояли насмерть. Не раз поднимались врукопашную. Восьмого марта я был тяжело ранен. Фашист бросил в наш окоп гранату. Мне удалось перехватить ее и вышвырнуть обратно. Граната рванула, несколько гитлеровцев упали, но вторая фашистская граната, которую я тоже хотел выбросить из окопа, взорвалась в руках. Меня ранило в обе ноги, оторвало кисть руки. Я потерял сознание. Товарищи вынесли меня с поля боя. Пришел в себя лишь в госпитале».
 
Помнит этот бой и подполковник В. А Гришков. Тогда— на Матвеевом кургане — он был старшиной. Бывший помощник политрука 411-й батареи трижды поднимался врукопашную с моряками бригады и трижды был ранен в один день, но с поля боя так и не ушел.
Контуженным, в беспамятстве попал в лапы врага наводчик третьего орудия 411-й батареи краснофлотец П. Т. Бойко. Бежал из плена, перешел линию фронта, вернулся к своим и в составе полка НКВД дошел до Кенигсберга.
 
На Миусе, в Новороссийске, в Сталинграде воевал командир отделения электриков 1-й батареи Н. В. Мирза.
 
Тот самый, которому 8 августа 1941 года у первого орудия батареи был вручен партийный билет. Войну бесстрашный моряк закончил в Болгарии.
 
Хорошо помню прожекториста 411-й батареи М. А. Фильваркова. Он был отважным воином при защите Одессы. Так же мужественно он сражался в Новороссийске. Был ранен, вернулся в строй. С прославленной 255-й бригадой морской пехоты высаживался на Малую землю. Там снова был ранен. И опять вернулся на фронт. Дошел до Балкан. И после войны долго и упорно трудился — работал председателем колхоза.
 
В Одессе, там, где располагалась когда-то 411-я батарея, есть памятный мемориал обороны. И здесь вы можете встретить спокойного, убеленного сединой пожилого человека. Это капитан И. Н. Никитенко. Он прошел войну, ужасы фашистского плена, вернулся в город, который героически защищала в сорок первом его 411-я батарея. И теперь Иван Николаевич Никитенко делает все, чтобы память о павших боевых товарищах, память о тех грозных годах, память о подвиге народа, о подвиге армии и флота стучалась в молодые сердца.
 
С этим же чувством писал и я свою книгу. Многих, очень многих моих боевых товарищей уже нет среди нас. Они отдали свою жизнь за нашу Родину, за наше социалистическое Отечество, за то, чтобы никогда люди не знали войны, за то, чтобы всегда над нами было мирное небо. Они не искали славы, они хотели только одного —выполнить свой долг перед страной, перед партией, перед народом. И если для того, чтобы выполнить свой долг, нужно было отдать жизнь, они отдавали ее без колебаний. Вечная память героям Великой Отечественной войны. Вечная им память в наших днях, в наших свершениях и в наших сердцах!
Изображение

  • Mihai Oltianu это нравится

Сперва дай людям, потом с них спрашивай.





Добро пожаловать на www.73.odessa.ua!

Зарегистрируйтесь пожалуйста для того,
что бы вы могли оставлять сообщения и
просматривать полноценно наш форум.